#1 Апрель 4, 2014 02:26:58

Дмитрий Ахтырский
Зарегистрирован: 2013-06-26
Сообщения: 1040
Профиль   Отправить e-mail  

Фёдор Синельников, Дмитрий Ахтырский. Механизмы империосферы. Введение

Глава 1. Сферический тигр в вакууме

Когда исчезает Дао, появляется Закон.

Огромная поверхность истории всегда находится на очень большом расстоянии от того, что кроется в ее мрачной утробе.




В этой книге речь пойдет о некоторых причинах (или, говоря более корректно, коррелирующих факторах) рождения, расцвета, упадка и гибели «великих держав» прошлого и настоящего – и о закономерностях истории, обуславливающих существование, функционирование и трансформацию таких политических мегаобразований, включая их появление на мировой арене и неизбежное исчезновение.

Существование могущественных государств дано нам в непосредственном опыте. Однако мы возьмем на себя смелость претендовать на концептуальное выделение типологического класса неких умопостигаемых целостностей, действующих в истории и проявляющихся в деятельности конкретных эмпирически данных государственных образований. Мы отдаем себе отчет, что рискуем за этот отход от непосредственной очевидности навлечь на себя гнев антиметафизически настроенного читателя - в особенности, если этот читатель усвоил дискурс мейнстрима современной исторической науки. Однако именно эти целостности, выявленные нами, подчиняются, как мы постараемся показать, определенным закономерностям - и оказывают весьма глубокое воздействие на ход историко-политических процессов в человечестве.

Мы не смогли бы в данном исследовании остаться на чисто эмпирическом уровне и рассматривать только его – даже если бы мы поставили перед собой подобную цель. Дело в том, что проекции обнаруженных нами в процессе исследования целостностей на чувственно воспринимаемую реальность не совпадают своими временными и пространственными границами с границами конкретных государственных образований. Можно гипотетически предположить, что в дальнейшем будут открыты способы прямой верификации эмпирического существования этих целостностей – способы, которые удовлетворят даже самых строгих позитивистов. Однако за отсутствием прямых подтверждений мы на данный момент имеем подтверждения косвенные – сродни тем, которые используют астрофизики, констатируя с их помощью гипотетическую возможность наличия в той или иной области космического пространства черной дыры. В подобной ситуации было бы неуместно настаивать на существовании вышеупомянутых целостностей – в тексте они будут фигурировать под именем «метадержавы» – в так называемой объективной реальности. Для авторов будет вполне приемлемо отношение читателя к ним как к «котам Шредингера», суперструнам или же к условно-существующим дополнительным пространственным измерениям в некоторых современных физических моделях – в условиях, когда репрессивная машина не подавляет впрямую свободную исследовательскую мысль, вполне допустимой этически будет компромиссная позиция a la позиция Тихо Браге в отношении коперниканской революции.

В целом не столь важно, каким именно формально-онтологическим статусом окажутся наделены реалии, которые мы будем обозначать как «великие державы» – будут ли они рассматриваться как проявления «коллективного бессознательного», как устойчивые социальные структуры, как эмерджентные сущности или просто как условные обобщающие понятия. В любом случае в наших силах выделить и исследовать именно этот феномен (а, может быть, ноумен) истории – сохранив для читателя в отношении проблем существования и не-существования свободу метафизической интерпретации.

Впрочем, необходимо заметить, что рассматриваемые нами области никак не могут быть замкнуты в границы чисто формального отвлеченного подхода. При эмпирическом соприкосновении с проявлениями данных сфер – объектов нашего исследования – перед человеком во всю ширь открывается экзистенциальный аспект взаимоотношений с ними. Теоретически для исследователя вполне допустимо рассматривать прыгающего на него тигра в качестве порождения сна разума, конгломерата клеток, молекул и атомов, лишенного сущности набора скандх и дхарм. Без доли иронии относительно сути вопроса допускаем, что если бы на месте такого исследователя оказались бы Декарт или сам «Человек-Машина» Ламетри, Нагарджуна с зажатой в руке бритвой Оккама или Рассел, воздевший над головой кочергу Витгенштейна – то они поодиночке или же совместными усилиями смогли бы этого тигра укротить с помощью интеллектуальной медитации на отсутствие субстанции или на иной предмет. Но, если человек не владеет в совершенстве подобными изощренными психотехниками и ноопрактиками, то он вынужден будет иметь дело со вполне живым хищником, воспринимать последнего как целостность, а не как лишенный глубинных взаимосвязей набор когтей, зубов, мускулатуры и органов пищеварения.

Если свобода – это один из конституирующих реальность принципов, то нарушающий чужую свободу ограничивает себя сам, ввергая себя в подзаконное, обусловленное собственной эгоистической ограниченностью состояние. И нашему гипотетическому исследователю желательно знать повадки нападающего – агрессивного, голодного, властного объекта исследования, уметь пользоваться его слабыми сторонами, стереотипами, автоматизмами и обусловленностями. Каждый человек и каждый тигр уникальны – но часто действуют предсказуемо. Можно сколько угодно отвергать существование тигров «вообще», а равно законы истории их взаимоотношений с конкретным человеком и человеческим родом в целом – но все же лучше предварительно пройти курс тигроведения под руководством опытного специалиста. Иначе велик риск стать просто статистической единицей учета для тех исследователей, чей удел – фиксация уникального в истории, описание красивых и не очень, но равно бессмысленных абсурдистских трагедий.

«Государство», «правительство», «нация», «политический режим», «диктатура» и «демократия» – это всего лишь абстрактные понятия – в том случае, если мы являемся политическими номиналистами. По мнению Поппера, говоря о таких вещах, историк (добавим: и не только историк) пользуется «моделями», полученными с помощью научного или донаучного социологического анализа». Как отмечал Хайек, эти «целостности» не существуют отдельно от теорий, посредством которых мы их выстраиваем. Однако эти условные сущности оказываются настолько устойчивыми и настолько сильно влияющими на жизнь каждого конкретного человека, что он, хочет того или нет, забывает о номинализме и оказывается вполне реалистом. Он вынужден участвовать в жизни государства, даже если его сознание отказывается признавать его онтологическую реальность – и создавать плохо коррелирующие с его картиной мира мифологемы вроде гоббсовского «Левиафана» или «самого холодного из всех чудовищ», каковым государство было для Ницше. Перечисленные выше сущности, пусть это даже всего лишь условные понятия, обладают для человека какой-то особенной эмоциональной силой и значимостью. Люди могут любить их или ненавидеть. Эти чувства могут концентрироваться на индивидах, олицетворяющих власть. Но при этом любовь или ненависть к таким индивидам есть именно персонификация чувства даже не к системным сообществам, а к их идеям – или же, дабы избежать путаницы, которую может вызвать возможное отождествление слова «идея» с термином «идеология», позволим себе употребить слово «эйдос». Сами же эти идеи, хотя и имеют вполне конкретных материальных социальных носителей, оказываются надстоящими не только над каждым из них в отдельности, но и над всеми ними, вместе взятыми.

Высокая интенсивность переживаний человека в политической сфере, значительная ценностная нагруженность их говорит о том, что мы в данном случае имеем дело не только с абстрактным юридическим понятием и соответствующей ему социальной структурой, но, по меньшей мере, с укорененными в глубоких слоях психики архетипами, к которым апеллирует идеология. Достаточно вспомнить высокосуггестивные, требующие предельной самоотдачи во исполнение «долженствования» мифологемы «зовущей родины-матери» или «фатерлянда», за которые человек вполне способен без внешнего принуждения положить вполне реальную и верифицируемую жизнь своего (и чужого) физического тела. И, хотя рассмотрение психологической и этической проблематики взаимоотношений человека и державы/государства лежит за пределами тех задач, которые ставят перед собой авторы – они, тем не менее, должны во введении уделить этой проблеме несколько слов.



Особое мнение профессора Арчибальда Мессенджера

Отредактировано Митя Ахтырский (Апрель 4, 2014 23:52:23)

Офлайн

#2 Апрель 4, 2014 02:28:38

Дмитрий Ахтырский
Зарегистрирован: 2013-06-26
Сообщения: 1040
Профиль   Отправить e-mail  

Фёдор Синельников, Дмитрий Ахтырский. Механизмы империосферы. Введение

Метадержава как реальность сознания и сознающая реальность

Экзистенциальная этико-психологическая проблематика пронизывает всю человеческую реальность. Можно попытаться объявить некоторые сферы человеческой деятельности «внеэтичными», можно убегать от сущностных переживаний в холодные прагматические интеллектуальные сферы, относиться к познанию мира как к решению шахматного этюда, вечно (впрочем, не далее, чем до конца ледникового эона) складывать из льдинок слово «вечность». Но этика и психология пробираются на осознаваемую поверхность индивидуальной и социальной реальности даже из глубин физики элементарных частиц. Даже если читателя не волнует, какие переживания испытывает элементарная частица при столкновении с другой в Большом Адронном Коллайдере (авторы будут искренне сожалеть, если дело обстоит именно так), то рождение у него под боком искусственной сверхновой или хотя бы взрыв водородного «Малыша» все же выведет его из состояния если не ментального и душевного, то хотя бы физического равновесия.

Сознание есть фундаментальная характеристика любого опыта. Если подходить к проблеме строго эмпирически – то у нас не окажется достаточных оснований для того, чтобы отвергнуть гипотетическую возможность наличия если и не аналогичного человеческому, то хотя бы латентных форм сознания даже и у вышеупомянутых элементарных частиц. Бездоказательное утверждение обратного было бы проявлением самой обыкновенной ксенофобии в форме антропоцентризма, а в пределе и солипсизма. Догматический редукционизм ущербен именно с этической точки зрения – и последовательно ведет к проповеди царственного достоинства шестеренки в механизме мирового безличного ГУЛага. Эта идеология, впрочем, как показала историческая практика, может более чем лояльно относиться и к ГУЛагам вполне конкретным и земным, с висящими над каждым начальственным столом портретами Большого Брата, фасон усов и сорт табака в трубке которого жестко детерминированы субатомной ситуацией в первые миллисекунды после Большого Взрыва.

Поэтому гипотетически вполне возможно говорить о некоей иной, нечеловеческой форме сознательной или квазисознательной жизни, проявляющей себя в жизнедеятельности человеческих коллективов. И уж во всяком случае, можно пользоваться подобной метафорой в качестве удобной наглядной модели, описывающей поведение различных социальных образований. Такой прием будет методологически обратным по отношению к ничуть не более корректному приему психологов-бихевиористов, предлагающих рассматривать психику человека как механизм чисто внешних стимулов и реакций.

Так или иначе, но образ внешней насильственной власти человеческое сознание склонно персонализировать. Эта персонализация, с одной стороны, является характеристикой некоторых форм до-рационального сознания, свойственных человеку в раннем детстве и не только – именуемых часто «мифологическим сознанием». Но в современной психологии благодаря работам Юнга возникло течение, рассматривающее «мифологическую персонализацию» еще и как попытку адаптации к «дневному» опыту данных, полученных в результате прорыва к глубинным пластам сознания (осознаваемым обыкновенно человеком в малой степени, а потому получившим наименование «(глубинного) бессознательного»).

Юнг ввел в психологию концепты «коллективного бессознательного» и «психологического архетипа». Вместе с Фрейдом, вряд ли даже подозревавшим, какому интеллектуальному течению тот открывает дорогу, они стали одними из лидеров новой концептуальной революции – революции общеконцептуального толка, далеко вышедшей за пределы собственно психологии, а точнее, раздвинувшей границы психологии до пределов универсума. Именно в рамках пост-юнгианского дискурса в пределе любая проблема может быть рассмотрена как проблема психологическая.

Юнг открыл новый ракурс рассмотрения мировой мифологии – предположив, что, проникая в глубинные слои собственной психики, человек может пережить события, которые могут быть интерпретированы как «встреча с высокосуггестивной сущностью». Эти сущности могут восприниматься человеком, к примеру, как родительские или родственные фигуры, как фигуры дружественные или враждебные. Юнг предположил, что именно эти фигуры, которые он назвал «архетипическими», и описываются в мифах различных народов мира. Далее была выдвинута гипотеза, согласно которой эти фигуры/переживания являются базовыми, общими для большинства представителей человеческого сообщества. Последние, таким образом, в рамках данной модели оказываются имеющими общую психологическую основу (источник, надстройку). Это общее психологическое «пространство» у Юнга получило наименование «коллективного бессознательного».

Далее в рамках пост-юнгианского направления не мог не возникнуть вопрос об онтологическом статусе психологических реалий. Что собой представляют «миры сновидений» или то же самое «коллективное бессознательное»? В результате поисков «новейшей онтологии» были реабилитированы многие давно отвергнутые и забытые философско-научным мейнстримом концепции. «Новейшая онтология» (ярко проявляющаяся, к примеру, в трудах психологов и философов т.н. «трансперсонального» направления – Уилбера, Грофа и др.) отошла от базового для нововременной модели концепта «здравого смысла», согласно которому истина вполне открыта для «трезвомыслящего» буржуа. Последнему «естественный свет разума» открывает все, что может быть познано – познано, в буквальном смысле слова, не отходя от кассы. «Новейшая онтология» же наследует философам-романтикам, для которых наиболее глубокие познавательные акты совершаются в состоянии далеко не будничном – в состоянии инсайта, экстаза. В этой новой парадигме этические и иные установки познающего прямо влияют на формирование его картины мира. Единая механистическая реальность становится всего лишь одним из возможных взглядов, реальность как целое открывается в своем плюрализме, «расслаивается» на множество «миров», в котором прежняя буржуазная (не в марскистском значении этого слова - мы просто вспоминаем добропорядочного буржуа как носителя вышеупомянутого common sense, здравого смысла) «объективная реальность» оказывается не более чем «реальностью консенсуса».

Архетипы власти занимают далеко не последнее место в психической реальности человека. Вполне вероятно, что они имеют отношение к до-человеческим пластам психики, поскольку иерархические отношения господства и подчинения мы можем наблюдать и у других биологических видов (прежде всего, у животных). Таким образом, чтобы решить экзистенциальным образом проблему власти/подчинения, человеку приходится работать с весьма глубокими программами сознания/бессознательного. Прямое отношение к проблеме «великодержавной психологии» имеют и другие древние программы – различение по принципу «свой/чужой», корневое для различных видов ксенофобии и шовинизма, инстинкт самосохранения и многое другое.

С другой стороны, проводники государственной воли апеллируют не только к биологическим сторонам человеческой природы, не только к страхам и желаниям, связанным с проблемами выживания и благосостояния. В политической борьбе активно используется практически весь арсенал лексики, отсылающей к высшим способностям нашего существа – «свобода», «любовь», «долженствование», «альтруизм», «самоотверженность», «мужество». Этот список легко может быть продолжен. Государство демонстрирует себя как защитника тех или иных сакральных ценностей, а в пределе предлагает в качестве таковой ценности самое себя. Защитник и подзащитный становятся одним целым. Таким образом, государственная власть пытается вплести в ткань своего образа в сознании человека, по существу, весь мир почитаемых человеком ценностей и идеалов – «веру», «родину», «семью», «предков», «святыни». Государство позиционирует себя в качестве защитника – объект же защиты легко может меняться. Объектом госпатронажа может стать чистота народной крови, нерушимый мир между народами, всеобщее благоденствие, правоверие, общественная нравственность. Своеобразная диалектическая ирония заключается в том, что будучи одним из возможных манифестаций принципа принуждения, государство пытается поднимать на свой деревянный или ядерный щит саму противоположность этого принципа – принцип свободы. «Тем, кто не хочет кормить свою армию, придется кормить чужую». «Чтобы избавиться от дракона, нужно иметь своего собственного».

Нетрудно заметить, что две последних формулы - вторая в ироническом ключе, а первая на голубом глазу – декларируют основной принцип рэкета. Тиран, эксплуататор, насильник, грабитель, перейдя к системному методу работы со своими жертвами, пользуется идеологическими методами контроля, пытаясь предстать в образе защитника от порабощения другими бандитами. Однако позиция «меньшего зла» обычно представляется узурпатору непривлекательной, шаткой, небезопасной для его власти. Поэтому меньшее зло становится в идеологической доктрине относительным, а то и абсолютным добром, а рабство у тирана – самой настоящей и, может быть, единственно возможной свободой, которой угрожают внутренние и внешние враги господина-суверена.

Итак, великодержавие (мы вводим термин “метадержава”) может быть рассмотрено не только как некая в непосредственной физической эмпирике данная нам совокупность государственных институтов. Метадержава может пониматься как умопостигаемая реальность, в той или иной степени обуславливающая функционирование государственных институтов и людей, вступающих с государством в те или иные отношения. Она может быть рассмотрена как живое существо со своим полноценным, хотя и отличающимся от человеческого, сознанием и волей - причем сознание это, как можно предположить, не чуждо рациональности, и рациональность эта может быть постигнута. Наконец, метадержава может быть рассмотрена как юнгианский архетип коллективного сознания/бессознательного.



Особое мнение профессора Арчибальда Мессенджера

Офлайн

#3 Апрель 6, 2014 17:32:35

Александр
От: New Jersey, USA
Зарегистрирован: 2013-06-27
Сообщения: 879
Профиль   Отправить e-mail  

Фёдор Синельников, Дмитрий Ахтырский. Механизмы империосферы. Введение

Интересная работа. Единственное, на что я хотел бы обратить внимание авторов, то это на то, что термин “метадержава” несколько неточен, ибо включает в себя только одну функцию уицраора, имеющую отношение к НАМ. Только НАМИ он воспринимается как “метадержава”, то есть демонический ноумен великодержавной государственности (об этом писАл и Д. Андреев).

Обитателями шрастров он воспринимается совсем иначе - как реально материальное существо, имеющее и ноуменальную и феноменальную стороны. Обитателями Дигма и Гашшарвы тоже совершенно иначе. Согласно Д. Андрееву, “интересы” уицраоров включают не только инвольтацию живых существ в Энрофе с целью “извлечения шаввы”, но и множество других функций: тут и поддержание должного “порядка” в шрастрах, и подавление восстаний “великих узников”, и борьба с демиургом (подчас не только со своим), и борьба с соперниками и конкурентами (вполна материальная, а не только метафизическая). И сложный комплекс взаимоотношений со своим собственным “начальством”. Об этом тоже следовало бы помнить и от антропоцентризма понемногу избавляться.



Злобно врущее зловрейство, хамской наглости привычки –
Нынче звать “гуманитарий”!.. Я беру его в кавычки.
Разве он – гуманитарий? Без кавычек – он свинья,
Шмаровоз на холуятне русофобского вранья!

ЮННА МОРИЦ

Отредактировано Alexander (Апрель 6, 2014 17:33:06)

Офлайн

#4 Июнь 16, 2015 00:59:56

Тихий дон Диего
От: Острова слоёного смысла
Зарегистрирован: 2013-08-11
Сообщения: 531
Профиль   Отправить e-mail  

Фёдор Синельников, Дмитрий Ахтырский. Механизмы империосферы. Введение

Александр
Только НАМИ он воспринимается как “метадержава”, то есть демонический ноумен великодержавной государственности (об этом писАл и Д. Андреев).
Мне как раз хочется поговорить о той стороне этой сущности, которую мы можем верифицировать в историографических рамках.

Офлайн

#5 Июнь 16, 2015 20:00:41

Александр
От: New Jersey, USA
Зарегистрирован: 2013-06-27
Сообщения: 879
Профиль   Отправить e-mail  

Фёдор Синельников, Дмитрий Ахтырский. Механизмы империосферы. Введение

В любом случае верификация возможна, увы, только на основании косвенных данных и дополнительных допущений…



Злобно врущее зловрейство, хамской наглости привычки –
Нынче звать “гуманитарий”!.. Я беру его в кавычки.
Разве он – гуманитарий? Без кавычек – он свинья,
Шмаровоз на холуятне русофобского вранья!

ЮННА МОРИЦ

Офлайн

#6 Июнь 16, 2015 21:53:17

Дмитрий Ахтырский
Зарегистрирован: 2013-06-26
Сообщения: 1040
Профиль   Отправить e-mail  

Фёдор Синельников, Дмитрий Ахтырский. Механизмы империосферы. Введение

В принципе, процедура верификации сама проблемна и имеет ряд ограничений. Особенно в гуманитарном знании. Но да, тут речь может идти, конечно, о косвенной верификации, но не о прямой очевидности. Прямая очевидность - это вопрос глубинной психологии и прямого переживания архетипов.



Особое мнение профессора Арчибальда Мессенджера

Офлайн

#7 Июнь 19, 2015 03:14:22

Тихий дон Диего
От: Острова слоёного смысла
Зарегистрирован: 2013-08-11
Сообщения: 531
Профиль   Отправить e-mail  

Фёдор Синельников, Дмитрий Ахтырский. Механизмы империосферы. Введение

Возможно, что использованный мною выше термин “верификация” неудачен. Скорее, речь может идти об историографическом сопровождении ряда теоретических предположений. И о внутренней непротиворечивости этой теории в условиях этого сопровождения.

Офлайн

Board footer

Модерировать

Powered by DjangoBB

Lo-Fi Version