• Начало
  • » Культура
  • » Взыскующие Пастернака, или Подпольные Гутенберги (статья): Из моего самиздатского опыта [RSS Feed]

#1 Янв. 15, 2014 10:50:00

Белгородский
Зарегистрирован: 2013-08-04
Сообщения: 158
Профиль   Отправить e-mail  

Взыскующие Пастернака, или Подпольные Гутенберги (статья): Из моего самиздатского опыта

В предлагаемой статье пастернаковская тема затрагивается со стороны, может быть, непривычной – самиздатовской.

Наклонными скобками /…/ в тексте статьи обозначены ссылки на библиографический указатель, расположенный в следующем постинге данной темы.

Другие мои темы, посвященные самиздату:
Ю.Л. Болдырев: Книгочей, самиздатчик, эссеист

^^^^^^^^^^^^^^Руками схватившись за плечи друг друга,
^^^^^^^^^^^^^^Мы медленно шли друг за другом по кругу…
^^^^^^^^^^^^^^И тот, кто отведал запретного хлеба,
^^^^^^^^^^^^^^Искал по-иному заветного неба…
^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^Михаил Яснов


Пастернак. Рис. Ю. Анненкова

Пастернак провидчески сказал о себе: «Другие по живому следу пройдут твой путь за пядью пядь» /1/. Мне выпало счастье именно так, за пядью пядь, пройти его путь. То есть не просто освоить в полном объеме, не просто вчитаться в каждую строку – это было у меня и до Пастернака с поэзией Есенина, Фета, Тютчева,– но собственноручно отстукать на пишущей машинке полное собрание его стихотворений, причем не скопировать с готовой книги, нет – самому собрать это собрание. Вжиться так, что ощущать себя двойником поэта, видеть мир его глазами, запомнить десятки его стихотворений наизусть.

Пророческое утверждение Пастернака относится вообще к любому Писателю, для которого важна «самоотдача, а не шумиха, не успех». И я за прожитые годы успел так же, «по живому следу», пройти пути еще двух Писателей – О. Мандельштама и В. Розанова. Конечно, делалось все это не от хорошей жизни. Василий Аксенов, побывав в 1990 г. на родине, сказал в своем интервью, что его поколение знало страшно мало: «От нас же все было закрыто. Мы по крохам вытаскивали…». Моему поколению если и было легче, то ненамного.

Тот факт, что в моем «самом справедливом в мире» Отечестве могут преследовать людей, за которыми не только нет вины, но трудами которых страна должна бы гордиться, я осознал в 11-летнем возрасте, когда лопнуло «дело врачей» (в этом редчайшем в нашей истории случае торжество справедливости не заставило себя долго ждать). Минуло пять лет, я поступил в университет, и едва начались занятия на первом курсе, грянула очередная травля. Новый вождь решил не изменять некоторым традициям предыдущего, да и писательская свора, обслуживающая власть, успела уже истосковаться по кампаниям коллективного ошельмования.

О Пастернаке я, таким образом, впервые узнал вовсе не от учителя литературы, как тому следовало бы произойти в нормально развивающемся обществе, а из проработочной трескотни в «Правде», начавшейся с короткого сообщения 2 сентября 1958 года и завершившейся 6 ноября уникальным публичным отказом лауреата от присужденной ему Нобелевской премии. А между этими двумя датами были и статья Д. Заславского под замечательным заголовком «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка» (от нас, от нас маоисты научились искусству навешивания ярлыков!), и – ни много, ни мало! – заявление ТАСС, и «покаянное» письмо поэта Хрущеву, написанное под угрозой разлуки с нежно любимой родиной (будут, будут еще и высылки писателей, честь которых не позволит им изменить своему ремеслу, и два грядущих нобелевских лауреата от русской литературы окажутся в изгнании).

На меня большое впечатление произвело опубликованное в «Литературке» письмо Пастернаку, в котором члены редколлегии «Нового мира» К. Симонов, Б. Лавренев, К. Федин и другие мотивировали свой отказ в публикации романа «Доктор Живаго»:

Дух романа – это дух неприятия социалистической революции. Пафос романа – это пафос утверждения, что Октябрьская революция, гражданская война и связанные с ними последующие социальные перемены не принесли народу ничего, кроме страданий, а русскую интеллигенцию уничтожили или физически, или морально. Встающая со страниц романа система взглядов автора сводится к тому, что Октябрьская революция была ошибкой, участие в ней той части интеллигенции, которая ее поддерживала, было непоправимой бедой, а все происшедшее после нее – злом. <…> Доктор Живаго психологически раздвоен: его внутренней ненависти хватило бы на двух Деникиных /2/.
Анализируя, хотя и крайне предвзято, некоторые сюжетные коллизии этого произведения, они приводили несколько обширных цитат из него. Чтобы заклеймить «абстрактный гуманизм» автора романа, был полностью выписан эпизод, где Юрий Живаго, пожалев белогвардейского юношу, умышленно промахивается при стрельбе. Это и были первые пастернаковские строки, прочитанные мною. Газету я хранил несколько лет, и – поскольку вскоре вокруг «Доктора Живаго» воцарился заговор молчания (знакомая попытка сделать бывшее небывшим), а число людей, начинающих, благодаря ясно видимому разрыву между словом и делом, прозревать, неуклонно росло – ее часто и охотно брали читать, пока кто-то в конце концов не «зачитал».

Из прошумевшей антипастернаковской кампании никак не уяснялось, что это еще и великий поэт, но прошло немного времени, и я наткнулся на рассказ о Пастернаке в мемуарах И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь», печатавшехся в «Новом мире» и ставших для меня и моих сверстников настоящим путеводителем по культуре XX века:
в 1926 году Маяковский, приводя четверостишие Пастернака «В тот день всю тебя от гребенок до ног», назвал его «гениальным». Рассказывая о смерти Маяковского, Пастернак писал: «Я разревелся, как мне давно хотелось».

Почему, оглядываясь на своё прошлое, Пастернак попытался многое перечеркнуть? Может быть, в этом сказалось недовольство собой? Не знаю. Для меня его последние стихи тесно связаны с «Сестрой моей жизнью», а он, видимо, ощущал разрыв. Недавно я прочитал письмо Бориса Леонидовича одному из его французских переводчиков, опубликованное в журнале «Эспри». Борис Леонидович пытался убедить переводчика не опубликовывать переводов некоторых его старых произведений. Рассказывали, что, когда с ним заговаривали о его прежних книгах, он уверял, что все написанное прежде было только школой, подготовкой к тому единственно стоящему, что он недавно написал,– к роману «Доктор Живаго».

Прочитав рукопись «Доктора Живаго», я огорчился. Когда-то Пастернак писал: «Неумение найти и сказать Правду – недостаток, которого никаким умением говорить неправду не покрыть». В романе есть поразительные страницы – о природе, о любви; но много страниц посвящено тому, чего автор не видел, не слышал. К книге приложены чудесные стихи, они как бы подчеркивают душевную неточность прозы. Никогда прежде мне не удавалось убедить зарубежных ценителей поэзии в том, что Пастернак большой поэт: (Это, конечно, не относится к некоторым крупным поэтам, знавшим русский язык: Рильке ещё в 1926 году восторженно говорил о стихах Пастернака). Слава пришла к нему с другого хода. Когда-то он писал:

Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста,
В посаде, куда ни один двуногий…
Я тоже какой-то… Я сбился с дороги:
– Не тот этот город, и полночь не та.


Я был в Стокгольме, когда разразилась буря вокруг Нобелевской премии. Я выходил на улицу и видел афиши газет, на них стояло одно имя; пытался что-то понять, открывал радио – и только одно понимал: «Пастернак»… Это было одним из эпизодов «холодной войны». Не тот город, не та полночь. Да и не та слава, которую заслужил Пастернак /3/.
Предвзятости в отношении «Живаго», как я понял позже, здесь хватает и у Эренбурга; впрочем, думаю, он ругал злополучный роман больше для маскировки, чтобы иметь возможность рассказать о поэзии, о творческом пути Пастернака. И, заинтересованный, я ринулся искать у знакомых его стихи.

Не тут-то было. В какой-то антологии попались мне, правда, поэмы «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт», но революционная тематика еще в школе навязла в зубах и потому не вдохновила,– я даже разочаровался в Пастернаке, решив, что до написания «Доктора Живаго» он, видно, мало отличался от других «поэтов соцреализма». Теперь всякий согласится: знакомство с Пастернаком нужно начинать, конечно же, не с этих поэм, а с лирики – после нее и в поэмах откроются свои изюминки.

Недоступность пастернаковской поэзии была связана не с тем, что ее запретили,– эта чаша, благодаря «покаянию» автора, ее миновала (а как могут запретить и изъять – это мы видели впоследствии, и не раз). Вне закона был только оплеванный роман, и когда в одной из групп КАИ «Доктор Живаго» обнаружился в обращении, то группу расформировали, а зачинщикам пришлось расстаться со студенческими билетами. Но два последних поэтических сборника Пастернака (переводы не в счет) были изданы в 1945 году /4, 5/, и не приходится удивляться, что спустя 12 лет заполучить для вдумчивого домашнего чтения стихи опального лауреата, которого к тому времени без лишнего шума успели похоронить в Переделкино, оказалось непросто. Привкус скандала привел к «вымыванию» книг Пастернака из продажи – они прочно «сидели» в коллекциях (и владельцы на всякий возможный случай не афишировали их наличие), а если и залетали к букинистам, придерживались для своих.

«Оттепель», однако, делала свое дело, и в издательских верхах, рассудив, что «мертвые не кусаются», решили наконец-то издавать и Пастернака. (Та же ситуация повторилась с А.Д. Сахаровым: как только умер наш Великий Гражданин, читателя сразу начали подпускать к его наследию, а при жизни было как-то боязно…). В 1961 году появилась «первая ласточка» – сборник стихов и поэм Пастернака вышел в Гослитиздате /6/. Казанский поэт Иван Данилов благодаря партаппаратчику-отцу сумел достать эту сразу ставшую дефицитной книгу и дал почитать. Но на те стихи я душою еще не откликнулся. Они были отобраны неудачно, да и с первого раза мне, 19-летнему юноше, чье знакомство с русской поэзией кончалось тогда символистами и Есениным, трудно было воспринять новаторскую музу Бориса Леонидовича. Всё же два-три стихотворения понравились, особенно «Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе…».

По-настоящему Пастернак ошеломил и околдовал спустя полтора месяца, когда удалось раздобыть сборник «Стихотворения» (1935), полностью представляющий его раннюю поэзию и. главное, его наивысшие достижения – книги стихов «Сестра моя – жизнь» и «Темы и вариации» /7/. С такой поэзией уже невозможно было расстаться, я заболел ею, начав в свободное время перепечатку на машинке. Так я вступил на стезю САМИЗДАТА.

Пять столетий назад Гутенберг одарил человечество печатным станком. Но известны слова Ахматовой о том, что мы живем в догутенберговскую эпоху. «Мы» относится ко всем жителям стран «победившего социализма». В них «наступает глухота паучья, здесь провал сильнее наших сил» /8/. Почему это происходит?

Наследники «бесов» Достоевского хорошо усвоили тот принцип, согласно которому создать единую партию и монолитное общество можно, только повязав всех круговой порукой крови и подлости, цепью предательства, доносительства и конформизма. Как это исторически воплощалось, можно прочесть в книгах А. Кёстлера «Слепящая мгла» /9/, Р. Конквеста «Большой террор : сталинские чистки 30-х годов» /10/ и других на эту же тему, а из «Архипелага ГУЛАГ» А. Солженицына узнать, как именно «было достигнуто морально-политическое единство нашей партии» – финалом стали «кашкетинские» расстрелы (Воркута, 1938 г.), когда всех заключенных оппозиционеров вывели, якобы этапируя в другой концлагерь, под кинжальный пулеметный огонь. От этой кровавой вакханалии пролегает прямая дорога и к тому собранию, на котором советские писатели клеймили отступника Пастернака.

Самиздат – это самозащита общества от неминуемой духовной гибели, на которую его обрекает тоталитаризм и за которой маячит неизбежная физическая гибель всей пораженной этим недугом нации. Самиздат – это прорыв сковавшей всех ненавистной цепи в ее важнейшем, информационном звене. Идеологическая цензура всегда влечет за собой выход запрещаемых или искалеченных произведений в самиздате. И это его первая, политическая функция.

Но политика имеет свойство продолжаться в экономике. Для блага системы ее угодливые служители и жрецы непрерывно творили мифы, внедряемые с пеленок в сознание каждого, и лишь с приходом гласности мы ужаснулись, когда увидели проявляющуюся во всем своем объеме замифологизированность нашего сознания и мышления, склонность охотно обольщаться реанимируемыми и новотворимыми, уже перестроечных и постсоветских времен мифами. Мифический «творческий метод соцреализма» обернулся варфоломеевской ночью нашей литературы и в сочетании с ведомственным (издательским) монополизмом породил чудовищную каннибальскую касту литературных «генералов» и чиновников, чья издательская политика в 60-е–80-е годы непрерывно воспроизводила ситуацию книжного дефицита: полки книжных магазинов были завалены макулатурой, а все мало-мальски ценное и действительно нужное читателю можно было купить лишь по рыночным и договорным ценам, и то не всегда.

«Кому это нужно?» – вопрошал по поводу такого положения писатель В. Некрасов перед отъездом из СССР. На этот вопрос ответил В. Войнович в своей «Иванькиаде» /11/, нарисовав страшную фигуру члена коллегии Госкомиздата Сергея Сергеевича Иванько (р. 1925). Действие повести происходит в начале 70-х годов, когда положение Иванько выглядело весьма внушительным – он был другом редактора «Иностранной литературы» Н. Федоренко, родственником председателя КГБ Семичастного и сам занимал в этом учреждении «очень заметный пост». «ЕМУ ЭТО НУЖНО!» – вот слова, завершающие повесть. Так что самиздат имел и вторую, экономическую функцию – тиражировал вполне легальную, но недодаваемую Госиздатом (в лице многочисленных Иванько) литературу. Потому, хотя используемые самиздатчиками технологии по своим разовым тиражам действительно являлись догутенберговскими, этих людей, учитывая их общественную (издательскую и просветительсную) функцию, справедливо называть «подпольными Гутенбергами».

Пора, однако, вернуться к Пастернаку. Контаминация его сборников 1935 и 1961 годов, временно оказавшихся в моем распоряжении, и легла в основу моего самиздатского собрания пастернаковских стихотворений. При этом велась и текстологическая работа. В 1962-м, пользуясь правом студента-дипломника, я брал на дом из библиотеки КГУ редкие поэтические сборники – Гумилева, Бурлюка, Крученых, взял и «На ранних поездах» (1943) Пастернака /12/, что позволило пополнить мое собрание еще несколькими стихотворениями, а затем переплести все, что накопилось, в два тома. Эти драгоценные книги содержали весь основной корпус поэзии Пастернака, изданной к тому времени. Я с ними не разлучался; их брали читать все, взыскующие Пастернака,– и пытливые студентки в Саратове, где я писал дипломную работу (они, работая коллективно, ухитрились за неделю полностью их скопировать, и в благодарность познакомили меня с живописью Чюрлёниса – так что, когда через 11 лет я наткнулся в «Розе Мира» на фамилию этого художника, я хорошо представлял, о чем идет речь), и сослуживцы, и соседи.

В Саратове у меня не было пишущей машинки, да и книги на дом мне, как временно проживающему, не выдавались. Пришлось перейти на рукописный самиздат: сидя в свободное время в читалке, я выписывал стихи из сборников Ахмадулиной, Вознесенского, Евтушенко, Окуджавы, Бальмонта, Саши Черного и других поэтов, чьи книги купить было невозможно. То, что делал я, по-видимому, широкомасштабно происходило тогда во многих точках необъятной России: как выразился Солженицын, в бой шагали самиздатские батальоны. В Саратове я познакомился с букинистом Ю.Л. Болдыревым. У него тоже была полная перепечатка пастернаковской поэзии, и даже стихи, отсутствующие у меня, например, стихотворение о евангельской бесплодной смоковнице – «Чудо». Правда, и у меня Юрий Леонардович разжился поэмой «Спекторский». Благодаря Болдыреву я в 1963 году познакомился, наконец, и с прозой Пастернака – нет, еще не с «Доктором Живаго», а с прозой автобиографической и литературоведческой. Копию этой машинописной книги Болдырева сделать было необходимо, но переписать такой объем у меня не хватило бы времени.

Выручил профессиональный фотограф Ш. Он не был любителем поэзии и о Пастернаке знал лишь одно – что его травили и что травят у нас лучших людей. Гонимость – пароль. И вот скромный, далекий от всякого самиздата Ш. помог мне в своей фотолаборатории изготовить копию книги на микратной пленке. Он рисковал: в отличие от стихов, «Автобиография» Пастернака не была такой уж безобидной, и даже «Новый мир», публикуя ее в 1967 году /13/, был вынужден купировать фразу о «шигалевщине тридцать седьмого года» (ведь сталинские репрессии стали при Брежневе «небывшими», намек же на связь большевизма с персонажами «Бесов» Достоевского был «явной клеветой» на советский режим) и заменить концовку, содержавшую панегирик роману «Доктор Живаго» (ведь роман продолжал оставаться неупоминаемым). А саратовские инквизиторы, вероятно, уже заготавливали черные списки, по которым через восемь лет был разгромлен местный самиздат.

Паролем была и сама поэзия Пастернака. В конце 1965-го, демобилизовавшись, я поехал работать в Берёзовский – шахтерский городок под Свердловском. В каталоге тамошней библиотеки к радости своей я обнаружил недавно вышедший том Пастернака в большой серии «Библиотеки поэта» /14/. Но я услышал: «Книга на руках»,– и то же повторили мне через месяц, через два. «Да кто же держит ее уже полгода?» – возмутился я. Мне дали адрес. Так я вышел на местных поэтов – Ивана Малахеева и Алексея Антонова. Что же, Пастернак – «поэт для поэтов» и для интеллигенции? Не «народен»? Да, это не Исаковский, не Твардовский и не Сурков. Но народу, кроме «массовой» поэзии, необходима и элитарная, необходим уровень, до которого следует возвышаться и. до которого дорастает его наиболее духовная часть.

Я взял у Малахеева книгу. Основной корпус стихов в ней один к одному совпадал с составленным мною машинописным собранием. Значит, моя работа была бессмысленной? Ни в коем случае, никаким другим способом я бы не вжился так в творчество Пастернака – раз. Я на три года опередил Госиздат, и этот срок мое собрание работало – два. Сборник 1965 года, как и предыдущие, все равно невозможно было купить – три. Так что из этой книги я набрал стихов еще на один машинописный том – тех стихов, которые сам Пастернак в свои переиздания не включал, но которые полезны для углубленного понимания его творчества, как полезны и «ранние редакции», и «примечания».

Долгие годы я мечтал купить саму книгу. В 70-х годах я начал зарабатывать побольше и мог позволить себе приобретение самых нужных изданий по рыночным ценам. Но Пастернака в «большой серии» удалось разыскать и купить только в 1978 году – из-за предисловия Синявского, после лагеря отбывшего в эмиграцию, книга стала сверхдефицитом. Стоила она в то время 100 рублей (месячная зарплата рядового инженера). После ее покупки мой машинописный 3-томник сменил владельца и продолжает работать по сей день – ведь экономическая составляющая самиздата в России не исчезла, а лишь трансформировалась. Макулатуру на полках книжных магазинов сменила теперь первоклассная литература, но цены сильно кусаются. Поэтому продолжают переписывать от руки, распечатывать на принтере, читать в электронной форме.

«Полное собрание» поэзии Пастернака не было еще на этом завершено: ведь наши издательства, страшась всего, что связано с христианством, так и не решались предложить читателям такие стихи, как «Гамлет», «На Страстной», «Рождественская звезда», «Магдалина», «Гефсиманский сад». Они ходили в самиздате, попали ко мне (и были вплетены в третий машинописный том) в 1974 году, а изданы были, стараниями А. Вознесенского, лишь в 80-х.

Еще позже, в 1984-м, состоялось мое свидание с «Доктором Живаго» – и это несмотря на то, что за брежневское двадцатилетие много чего из самиздата и «тамиздата» прошло через мои руки.

Так вот и приходилось чадам Отечества отвоевывать у тоталитарной системы свое культурное наследство и вступать во владение им. Много это требовало времени и энергии, да и опасно было. И когда лучшие силы общества тратятся на низкопроизводительную, догутенберговскую самиздатскую работу,– отставание такого общества от стран свободного мира, конечно же, неизбежно.

Сегодняшний молодой читатель, сформировавшийся после 1991 г. – года, когда был принят российский Закон о печати, а всемирная паутина Интернета стала общедоступна, способен воспринимать «самиздатские проблемы» моего поколения лишь чисто умозрительно, как историческую реликвию. Но не следует забывать, что Интернет (вкупе с современными компьютерами и принтерами), похоронив «политический» самиздат, породил другие, не менее серьезные проблемы. Кроме того, наша цивилизация в любой момент может быть отброшена далеко назад, и тогда возвращение самиздата неизбежно. Если же такого отбрасывания не произойдет и человечество уцелеет, то те, кто проживет еще 30-40 лет, станут, в частности, благодаря внедрению в быт нанотехнологий, свидетелями таких революционных изменений, по сравнению с которыми переход от самиздата к персональным компьютерам и Интернету покажется мелким шажком недавнего исторического прошлого.

Отредактировано Белгородский (Апрель 19, 2015 04:49:21)

Офлайн

#2 Янв. 17, 2014 06:57:00

Белгородский
Зарегистрирован: 2013-08-04
Сообщения: 158
Профиль   Отправить e-mail  

Взыскующие Пастернака, или Подпольные Гутенберги (статья): Из моего самиздатского опыта

Список использованной литературы

1. Пастернак Б.Л. «Быть знаменитым некрасиво…»: Стихотворение.

2. Письмо членов редколлегии журнала «Новый мир» Б. Пастернаку / С предисловием: В редакцию «Литературной газеты» // Литературная газета. – 1958. – № 128. # В письме мотивируются причины, по которым редакция отказывается печатать роман. Письмо якобы было выслано Пастернаку в сентябре 1956 (эта фальсифицированная дата стоит под письмом), но на самом деле Пастернак такого письма не получал, и оно написано по заказу в 1958, уже после публикации романа на Западе. Письмо было перепечатано и в самом журнале: Новый мир. – 1958. – № 11.

3. Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Книга 2, часть 1 // Новый мир. – 1961. – № 1. Четверостишие, которое цитирует Эренбург, взято из стихотворения Пастернака «Метель».

4. Пастернак Б.Л. Земной простор. – М.: Советский писатель, 1945. – 48 с. – Пер. 10.000 экз. # Включала 10 стихотворений весны 1941 года и 13 военных. Авторское заглавие сборника «Свободный кругозор» цензура не пропустила.

5. Пастернак Б.Л. Избранные стихи и поэмы / Под ред. П. Чагина. – М.: ОГИЗ; Гослитиздат, 1945. – 188, с. – Обл. 25.000 экз. # В 1948 было также отпечатано 25.000 экз. «Избранного» Пастернака в «Золотой серии советской литературы», но по распоряжению Фадеева весь тираж был уничтожен. Причиной того, что Пастернака (не считая военных лет) не печатали, стал его отказ в 1937 г. поставить свою подпись под обращением писателей с требованием расстрелять Тухачевского и Якира.

6. Пастернак Б.Л. Стихотворения и поэмы. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1961. – 375 с. – Пер., суперобл. 30.000 экз.

7. Пастернак Б.Л. Стихотворения: В одном томе. – Л.: ГИЗ «Художественная литература», 1935. – 440 с.; 1 л. портр. – Пер. 2.000 экз. # Входят сборники «Сестра – моя жизнь», «Темы и вариации», «Поверх барьеров», «Второе рождение» и поэмы «Спекторский», «Девятьсот пятый год», «Лейтенант Шмидт».

8. Мандельштам О. Ламарк: Стихотворение.

9. Кестлер А. Слепящая мгла. – М., 1988. # Герой книги – Рубашов, мыслящий, по словам автора, «на манер Николая Бухарина, а внешностью и личными качествами напоминавший Льва Троцкого и Карла Радека». Попав в застенок к своим недавним единомышленникам, он, зная, что его ждет смерть, согласился оговорить себя, чтобы оказать последнюю услугу партии и революции. Хотя Рубашов больше не верил в святость дела, которому посвятил жизнь, и ненавидел режим Сталина, но только с этим тираном он связывал последний огонек своей надежды на возможность лучшего мироустройства,– он считал, что руководить партией больше некому. Кестлер пережил настоящий шок, обнаружив впоследствии, что его художественное прозрение в точности совпадает с документальным рассказом бывшего генерала советской разведки Вальтера Кривицкого «Я был агентом Сталина».

10. Конквест Р. Большой террор: В 2-х т. – Рига: Ракстниекс, 1991. – Книга 1. 416 с.; Книга 2. 432 с. – Обл. 50.000 экз.

11. Войнович В. Иванькиада, или Рассказ о вселении писателя Войновича в новую квартиру // Дружба народов. – 1989. – № 12.

12. Пастернак Б.Л. На ранних поездах. – М., 1943. # Поэтический сборник, состоящий из 26 стихотворений («Смерть сапера», «Ожившая фреска», «Весна», цикл «Переделкино», 1941).

13. Пастернак Б.Л. Люди и положения. Автобиографический очерк / Текст публикации подготовлен Е.Б. Пастернаком // Новый мир. – 1967. – № 1. – С. 204 и далее.

14. Пастернак Б.Л. Стихотворения и поэмы. – М.; Л.: Советский писатель, 1965. – 730 с., портр., илл. – (Библиотека поэта. Большая серия). – Пер. 40.000 экз.

Ранее эта статья была опубликована в газете:

15. Белгородский М. Взыскующие Пастернака, или Подпольные Гутенберги // Советская Татария. – 1990. – 4 февраля, № 29-30. – С. 12-13. – (Литературное наследие). # Публикация была приурочена к столетию со дня рождения Пастернака, отмечавшемуся 10 февраля 1990 г., о чем сообщалось в заставке к статье. Измененный и дополненный текст для публикации в Сети подготовлен 8 сент. 2009 г.

Отредактировано Белгородский (Фев. 4, 2015 08:13:40)

Офлайн

  • Начало
  • » Культура
  • » Взыскующие Пастернака, или Подпольные Гутенберги (статья): Из моего самиздатского опыта[RSS Feed]

Board footer

Модерировать

Powered by DjangoBB

Lo-Fi Version