яблококаждыйпредставляетсебепоразномунеобязательнокаксолнце проект выход сетевой журнал:::::

даниил леонидович андреев ::: поэтический ансамбль «русские боги»

 

 

                                                                                                             И ныне есть еще пророки,
                                                                                                             Хотя упали алтари,
                                                                                                             Их очи ясны и глубоки
                                                                                                             Грядущим пламенем зари.
                                                                                                             Н. Гумилев. Пророк


Статья посвящена поэтическому произведению, которое не с чем сравнить в русской литературе. В связи с этим принятый формат для этой статьи не годится.

Поэтический ансамбль «Русские боги» (далее РБ), книга Даниила Леонидовича Андреева (см.), визионера, философа, писателя, поэта – часть триптиха, состоящего из прозаического философского трактата «Роза Мира» (см.), собственно «Русских богов» и огромной полифонической поэмы «Железная мистерия» (далее ЖМ).

Ни единой поэтической строки при жизни поэта опубликовано не было.

По словам самого автора, «Книга "Русские боги" состоит из большого количества последовательных глав или частей, каждая из которых имеет и некоторое автономное значение, но все они объединены общей темой и единой концепцией. Главы эти весьма различны по своему жанру: здесь и поэмы, и поэтические симфонии, и циклы стихотворений, и поэмы в прозе. Ни одна из этих частей не может, однако, жить вполне самостоятельной жизнью, изъятая из контекста. Все они – звенья неразрывной цепи, они требуют столь же последовательного чтения, как роман или эпопея. В подобном жанре в целом можно усмотреть черты сходства с ансамблем архитектурным; поэтому мне представляется уместным закрепить за ним термин «поэтический ансамбль».

Книга написана во Владимирской тюрьме, где автор отбывал 25-летний срок по сфабрикованному обвинению в подготовке убийства Сталина (арестован в 1947, вышел на свободу по сокращению срока в 1957, умер в начале 1959). Некоторые стихи, входящие в состав РБ и датированные второй половиной тридцатых годов, были изъяты в ходе обыска при аресте и уничтожены, а затем восстановлены автором по памяти в тюрьме.

Никакого аналога в русской поэзии у РБ нет. Нет и аналогов самой попытке Андреева повторить основные положения «Розы Мира» (далее РМ) в стихотворной форме. И никакого другого слова, выражающего сделанное Андреевым, кроме слова подвиг тоже нет. Здесь необычно всё: позиция автора, творца одной из самых невероятных мировоззренческих картин в мире, интонация предельной открытости, беспримерное бесстрашие, полное самозабвение перед осознанным долгом выполнения миссии, «долгом первого гонца».

Практически у каждой главы РБ есть соответствия в РМ и в ЖМ. В двухтомном собрании сочинений, изданном в 2006 г. издательством «Арда», эти соответствия представлены в виде перекрестных ссылок.

Состав РБ условен. Ряд стихотворений, которые должны были войти в содержание поэтического ансамбля, были изъяты и уничтожены в ходе постоянных обысков в тюремной камере. Некоторые задуманные главы (глава 14 «Александр», глава 19 «Плаванье к Небесному Кремлю» и глава 20 «Солнечная симфония») А. написать не успел.

 

Необходимо сказать несколько слов о названии книги. Словосочетание «русские боги» во множественном числе не должно вызывать недоумение читателей. 

«Понятие многослойности Вселенной лежит в основе концепции Розы Мира. Под каждым слоем понимается при этом такой материальный мир, материальность которого отлична от других либо числом пространственных, либо числом временных координат. (РМ, кн. II, гл. 3).

Число слоев, составляющих планетарный космос Земли, 242. Они объединены в две сложные иерархические системы, одна из которых ориентирована на исполнение замысла Верховной иерархии – Христа, другая служит инструментом реализации планов Люцифера. Обе эти иерархии бесконечно далеки по своему могуществу от земных иерархий, часть которых в лице демиургов, светлых водителей сверхнародов, сотворит Богу под началом Мирового Логоса, другая часть противостоит их планам и стремится к созданию абсолютной сатанократии под властью триипостасного владыки Гагтунгра. Ему служат уицраоры, демоны великодержавной государственности, охраняющие целостность своих сверхнародов и враждующие друг с другом с целью установления абсолютной тирании. 

Таким образом, русские боги – это светлые и темные иерархии, под воздействием которых формируется метаистория России.

Светлые иерархии, упомянутые в книге: 

Яросвет – демиург российского сверхнарода;
Навна – Соборная Душа российского сверхнарода;
Звента-Свентана – грядущее воплощение Великой иерархии Мировой женственности, приход которой зависит от мистического брака Яросвета и Навны.

Темные иерархии, упомянутые в книге:

Жругр, уицраор российский;
Каросса Дингра, воплощение в российской метакультуре Великой Стихиали Лилит;
Велга – великая разрушительница, божество хаоса и анархии.

Можно рассматривать действующих лиц метаистории России, называемых Андреевым, отходом от канонического православия, а можно считать их развитием классификации иерархий, принятых в православии, поскольку и сам планетарный космос Андреева оказывается неизмеримо сложнее бытовавших доселе представлений.


Состав РБ

Вступление

Глава 1. Святые камни. Цикл стихотворений

Глава 2. Симфония городского дня

Глава 3. Темное видение. Лирические стихотворения

Глава 4. Миры просветления. Цикл стихотворений

Глава 5. Из маленькой комнаты. Цикл стихотворений

Глава 6. Ленинградский апокалипсис. Поэма

Глава 7. Изнанка мира. Поэма в прозе

Глава 8. Навна. Поэма

Глава 9. Сказание о Яросвете. Цикл стихотворений

Глава 10. Голубая свеча

Глава 11. Святорусские духи. Цикл стихотворений

Глава 12. Гибель Грозного. Поэма

Глава 13. Рух. Симфония о великом Смутном времени

Глава 14. Александр (не написана)

Глава 15. У демонов возмездия. Поэма

Глава 16. Предварения

Глава 17. Сквозь природу. Цикл стихотворений

Глава 18. Босиком. Цикл стихотворений

Глава 19. Плаванье к Небесному Кремлю (не написана)

Глава 20. Солнечная Симфония (не написана)


Глава 1. Святые камни. 

Состоит из 12 стихотворений, в которых перечислены важнейшие с точки зрения автора элементы культурного строительства, названного в РМ основной задачей и смыслом существования человечества: строительства Аримойи, затомиса (см.) общечеловеческой культуры. И «Вступление», и первые два стихотворения посвящены великому символу: Небесному Кремлю, причем само слово «Кремль» для Андреева совершенно лишено того двойственного смысла, который вкладывает в него житель России начала XXI века.
Предельно откровенный на протяжении всего своего творчества, Андреев обращается непосредственно к Кремлю:

… Но кровь поет, кружится голова,
Когда чуть слышный голос твой стихирный
Из недр безмолвия едва-едва
Течет к душе благоговейно-мирной.
Твой крест тяжел, святая мысль горька –
Чем озаришь грядущие века?

Вопрос для поэта вовсе не праздный. Многие главы РБ и вся «Железная мистерия» посвящены теме метаистории – исторического процесса, обусловленного происходящим в разных слоях инобытия планетарного космоса.

Именно здесь, у стен Кремля Андреев впервые испытал то, что позже он назовет мигом метаисторического озарения, удивительного состояния, вместившего в кратчайший отрезок времени невероятный объем информации, то, что ляжет в основу всех его книг.

...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, как вихорь новый,
Могучий, радостный, суровый,
Меня, подхватывая, мчит.

Следующее стихотворение «Василий Блаженный» описывает храм, примыкающий к кремлевскому архитектурному комплексу, и продолжает важную для Андреева тему архитектуры и ее влияния на становление души человека. Стихотворение построено на контрастах, важнейшей для Андреева черте истории России, начинаясь описанием внешнего вида:

… Испещренный, разукрашенный,
Каждый столп – как вайи древа;
И превыше пиков башенных
Рдеют, плавают, цветут
Девять кринов, девять маковок,
Будто девять нот напева,
Будто город чудных раковин,
Великановых причуд.

и переходя к внутреннему содержанию:

… А внутри, где радость начисто
Блекнет в сумраке притворов,
Где от медленных акафистов
И псалмов не отойти –
Вся печаль, вся горечь ладана,
Покаяний, схим, затворов,
Словно зодчими угадана
Тьма народного пути…

Четвертое стихотворение посвящено Третьяковской галерее, средоточию творческого духа России, раскрывшегося в работах плеяды талантов. Со стен на автора глядят полотна

… От наносов, от праха буден
Мастерством освобождены,
Они – вечны, и правосуден
В них сказавшийся дух страны.

Пятое стихотворение посвящено Художественному театру. И снова для Андреева важен не столько театр, сколько череда драматургических образов мировой литературы и воздействие театрального искусства на формирование души человека.

… Отсюда, еще не умея молиться,
Но чая уже глубочайшую суть,
За Белою Чайкой, за Синею Птицей
Мы все уходили в излучистый путь.

И если театр обесчещен, как все мы,
Отдав первородство за мертвый почет,
Он был – и такой полнозвучной поэмы
Столетье, быть может, уже не прочтет.

От театра автор совершает логичный переход к другому краеугольному камню здания Культуры – к библиотеке.

                                  … А вверху, за порогом
                       Многоярусной башни,
             Дремлют свято и строго
Странной жизнью своей
                                      В стеллажах застекленных,
                       Точно в бороздах пашни,
             Спящих образов зерна
И кристаллы идей.

                                      Неподсудны тиранам,
                       Неподвластны лемурам,
             Они страннику станут
Цепью огненных вех;
                                      Это – вечно творимый
                       Космос метакультуры,
             Духовидцами зримый,
Но объемлющий всех…

Автор свободно пользуется не только множеством новых слов, но и множеством поэтических размеров от редкого гиперпеона до простого ямба. Однако это не затрудняет чтение, а словно являет читателю упорный труд по возведению целостного ансамбля, чей проект автор постоянно держит перед мысленным взором.

Продолжая перечисление важнейших культурных символов, Андреев входит в обсерваторию, обращая взгляд читателя к небесам, усыпанным звездной россыпью:

Перед взором Стожар –
                 бестелесным, безгневным, безбурным –
Даже смертный конец
                 не осудишь и не укоришь...
Фомальгаут дрожит;
                 золотясь желтоватым Сатурном,
Ночь горящий венец
                 вознесла над уступами крыш.

Обсерватория для Андреева символ не менее значимый, чем театр, библиотека или художественная галерея. Это символ бескорыстного стремления к познанию, извечное желание человека постичь тайны вселенной, раскрыть загадку, сформулированную И. Кантом («Две вещи поражают мое воображение: звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас».)

Из обсерватории повествование переходит в концертный зал, «Под свод музыкальной вселенной…». Здесь впервые в стихах Андреев говорит об одной из идей РМ: со-творчестве высших миров планетарного космоса Земли и творцов-людей – композиторов, поэтов, художников, всех тех, кто посвятил жизнь творчеству.

Триптих «Каменный старец» посвящен Храму Христа Спасителя, взорванному в 1931 году. Здесь поэт становится причастен удивительным откровениям:

… И образы живого золота
В мой дух и жизнь вторгаться стали,
Как в равелин из мертвой стали
Дыханье вишенья в цвету,
И ясно, радостно и молодо
Смеясь, бродил я по столице…

Стихотворение датировано 1933 годом, однако предвидение автора не оставляет сомнений в своей истинности:

… О да, я знал: над скорбной родиной
Еще не раз промчится буря,
И белый старец в амбразуре
Обломком камня рухнет в прах...
Заветы прежней правды – проданы,
И мы все ближе к страшным срокам,
Когда клокочущим потоком
Зло забушует в ста мирах.

Продолжая перебирать священные камни, Андреев останавливается «У памятника Пушкину» – так называется десятое стихотворение цикла.

… Наш символ, наш завет, Москвы священный камень,
Любви и творчества магический кристалл…

И снова театр, но теперь уже ради одной единственной постановки – «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Пересказывая содержание оперы Римского-Корсакова стихами высочайшего тона, Андреев заканчивает:

… И меркнет, стихая, мерцая,
Немыслимой правды преддверие –
О таинствах Русского края
Пророчество, служба, мистерия.
Град цел! Мы поем, мы творим его,
И только врагу нет прохода
К сиянию Града незримого,
К заветной святыне народа.

Первая глава завершается стихотворением «Стансы». Его прочтение даже без знакомства с РМ открывает грандиозную суть заново творимого мифа земной истории.

Глава 2. Симфония городского дня.

Состоит из четырех частей. Нам представляется, что это лучшее стихотворное описание Москвы 1930-х годов. Здесь, например, в описании столичного вечера, стих Андреева становится просто виртуозным:

… А ксилофон, бренча,
             Виолончель, урча,
                      И гогоча, как черт,
                                    кларнет
Воображенье мчат
             В неразличимый чад,
                       Где не понять
                                  ни тьму,
                                            ни свет.

Там попурри –
             дзинь-дзень,
                           И на волну
                                          всех струн
Взлетает песнь,
              как челн.
                            как флаг,
Что никогда
              наш день
                            еще не был
                                          столь юн,
Столь осиян,
              столь полн,
                            столь благ.

Звенит бокал
             дзынь-дзень,
                           Узоры слов
                                         рвет джаз,
Колоратур
              визг остр
                           и шустр, –
Забыть на миг
              злой день,
                           Пить омрак чувств
                                          хоть час
В огнях эстрад,
               и рамп,
                            и люстр!..

Летящий ритм вдруг сменяется тяжко падающими словами:

          В знак
          Гончих
Вполз
месяц.
          День
          кончен
Бьет
десять.

Бьет
           в непроглядных
                         пространствах
                                       Сибири.
Бьет над страной.
            Надо мной.
                        Над тобой.
И голосами, как черные гири,
В тюрьмах надзор возвещает:
                                                – От-бой! –
В Караганде, Воркуте, Красноярске,
Над Колымою, Норильском, Интой.
Брякают ржавые рельсы, по-царски
В вечность напутствуя день прожитой…

и завершается день столицы суровым заветом:

… Не в цехе, не у пестрой рампы –
Хоть в тишине полночных книг
Найти себя у мирной лампы,
Из круга вырваться на миг.

Смежив ресницы, в ритме строгом,
Изгнав усталость, робость, страх,
Длить битву с Человекобогом
В последних – в творческих мирах!..

И все это написано заключенным Владимирского политизолятора с безнадежным сроком – 25 лет! и несгибаемой волей, знающего только одно: он должен.

Глава 3. Темное видение. Лирические стихотворения

Для читателя, незнакомого с РМ, в этой главе открываются главные послания Андреева, те, ради которых он предпринял свой беспримерный поэтический подвиг:

             … Кремль неземной в ослепительной славе
              Снится порой
Нам,
              Вечно спускаясь к плоти и яви,
              Как мировой
Храм.

Здесь речь идет о структуре планетарного космоса, выстроенного Андреевым в РМ, а именно о затомисах, высших слоях метакультур человечества, их небесных странах, обители их синклитов. Их общее число по Андрееву достигает тридцати четырех. Однако помимо высших слоёв, планетарный космос Андреева включает и низшие.

              … Но в глубине, под городом зримым,
               Некий двойник
Есть,
               И не найдешь ты о нем, таимом,
               В мудрости книг
Весть.

К этому страшному двойнику автор еще не раз обратится по ходу изложения. 

Это важно: А. не пишет стихи, он рассказывает то, что видел в своих духовных странствиях под водительством «тайных друзей сердца». И если фигура Вергилия, направлявшего Данте в странствиях по кругам иномирья, за века стала привычной и чуть ли не нарицательной, то путь, пройденный почти нашим современником, по кругам метакультуры российского сверхнарода, долго еще будет вызывать острожные, а то и вовсе злобные сомнения. А. знал это, предвидел попытки свести его творчество к аллегории, поэтическому восприятию, болезненной фантазии и прочим принижающим восприятие привычным оценкам. Это его не останавливает.
Глава названа «Темное вѝдение», поскольку посвящена воспоминаниям о инфернальном участке пройденного автором пути. 

… Заброшенное вглубь чудовищных пространств,
Озябшим стебельком дрожало молча тело,
И солнце чахлое, как погруженный в транс
Сновидец адских бурь, бесчувственно желтело.

В стихотворении «Третий уицраор» перед читателем предстает исполинская фигура уицраора – демона великодержавной государственности – пытающегося творить и направлять ход истории России, с одной стороны, вопреки светлому замыслу мирового Логоса и планам демиурга метакультуры, а с другой стороны, охранителю своего сверхнарода, упорно стремящегося вести подопечную страну к абсолютному доминированию над всеми остальными. В этом заключается по Андрееву трагедийная двойственность роли уицраоров в истории.

… Ни выстрелов, ни жалоб не слушая,
Бетонным объятием сжав страну,
Он чаровал и всасывал души
В воронку плоти, – в ничто, – ко дну.
На все города, на все деревни
Он опускал свою пелену…

… Нездешней сыростью, склепным холодом
Веяло на пути упыря,
Пока замыкались чугунным болтом
Казармы,
тюрьмы,
трудлагеря.

А тем временем «Столица ликует». Это название следующего триптиха в третьей главе. Описание парада:

… – Вперед!
Рати множатся,
Звенит
сталь пружин,
Рука
в руку вложится,
Крепя
строй дружин!
– Нас ждет
люд истерзанный, 
Дрожит
подлый страж.
Вперед!!!
Даль разверзнута,
Весь мир
завтра наш... –

Как, какими аргументами доказать современному читателю абсолютную правдивость автора и его описания? Это было именно так. 

… Парад
кончен. Сонно
К домам,
в пасть ворот,
Бредут
вспять колонны,
Спешит
хилый сброд.

Почему «хилый»? Да потому, что только недавно закончился голодомор, только недавно отменены продналог и продразверстка, еще не завершена коллективизация, и сытая жизнь только маячит на пороге, да и то, в основном, в столице.

… В уровень с фронтонами домов
вкруг
плаца,
Вырос небывалый Эверест –
в три
дня:
Пышно коронованный венцом иллюминаций,
Красками трепещущий
в нимбах огня:

Радостный Олимп
рождающейся расы,
Борющихся масс желанные миры:
Десятиметровые фанерные колбасы,
Куполоподобные
красные
сыры.
…….

… Социалистическая
скиния,
Вечно приближающийся рай.

Нищая, разоренная революцией и гражданской войной страна видит воплощение (пока только нарисованное) материального изобилия. В истории народа свершилась величайшая подмена: вместо торжества Духа настало торжество плоти.

… – Топайте, товарищи: трам, трам, трам!
– Вон, везут товар в наш храм, храм, храм. –

– Скоро будут гетры!
хлеб!
машины!
– Всякому – полметра
креп –
де-шина... –

День, начавшийся парадом, обязательно должен быть закреплен в сознании масс материальным фактором:

… Перезвон мандолин
вьет
трель.

Балалаечный строй –
лад
мерный –
Поднимает пуды
ног
в пляс...
Эта ночь – вихревой
час
черни,
Афродита Страны!
Твой
час!

Кто такая Афродита Страны? Это еще одна важнейшая фигура в планетарном космосе Андреева: Афродита Всенародная, она же Лилит, одна из верховных иерархий, ваятельница физической плоти народов, она ведает зачатием и формированием всех тел в мирах плотной материальности. Она формирует цепь рода, без нее невозможен народ. Ее локальные проявления – кароссы, в том числе и каросса России Дингра. Афродита Всенародная – источник плотского влечения, важнейшего фактора демографии. 
Народное ликование происходит на фоне цитадели – еще одного символа в ряду Андреевских вовсе не намеков, а прямых указаний.

… Мчится с посвистом вихрь
вкруг
зданий,
Но тиха цитадель,
как
гроб,
Только в тучах над ней
бдит
знамя –
Солнце ночи и цель
всех
троп.

Несколько не вяжется описание всенародного ликования и мрачный взгляд автора. Но не зря глава названа им «Темное вѝдение». Среди миллионов и миллионов только автор обладает открытым духовным зрением и не его вина, что видит он картины мрачные сплошь. 
Об этом же говорит тяжеловесный стихотворный размер, выбранный им для следующего стихотворения, одного из самых невероятных во всем корпусе РБ. Это «Гиперпеон».

О триумфах, иллюминациях, гекатомбах,
Об овациях всенародному палачу,
О погибших
и погибающих
в катакомбах
Нержавеющий
и незыблемый
стих ищу…

Стихотворение датировано 1951 годом. До смерти вождя народов еще два года. Во всей огромной стране в то время, наверное, не найти было ни одного другого человека, способного бросить в лицо палачам такие слова. 
Одного только названия следующего стихотворения: «О тех, кто обманывал доверие народа» – было вполне достаточно, чтобы стереть автора в лагерную пыль. Но голос Андреева не только не дрожит, от стиха к стиху он набирает мощь. Это опять триптих. Среди страстно любимой им Москвы выделяется одно здание – это бывшее здание страхового общества «Россия», а ныне – здание Федеральной службы безопасности России на Лубянской площади, еще один темный символ России.

Грудь колесом, в литой броне медалей.
Ты защищал? ты строил? – Погляди ж:
Вон – здание на стыке магистралей,
Как стегозавр среди овечек – крыш…

В планетарном космосе Андреева есть страшные слои бытия – Андреев называет их Мирами Возмездия – и среди них одна из глубочайших преисподних, вполне соотносимая с Коцитом Данте. Там пребывают в посмертии души тех, кто обманывал миллионные народные массы. 

… И тихо мчится ток многоплемённый,
Дух затаив, – взор книзу, – не стуча, –
Вдоль площади, парадно заклеймённой
Прозваньем страшным: в память палача.

Это сказано Андреевым в 1950 году, а нам потребовалось еще сорок лет, чтобы хотя бы убрать с топонимики города одиозное имя.
Вторая часть триптиха словно переносит читателя внутрь упомянутого здания, в Лубянскую тюрьму госбезопасности.

Нет:
Втиснуть нельзя этот стон, этот крик
в ямб:
Над
Лицами спящих – негаснущий лик
ламп,
Дрожь
Сонных видений, когда круговой
бред
Пьешь,
Пьешь, задыхаясь, как жгучий настой
бед…

И снова Андреев использует контрасты, поднимая читателя из подвальных камер в верхние этажи.

Здесь
Смолк бы Щедрин, уронил бы перо
Свифт…

Но только здесь еще страшнее, хотя вокруг ковры и зеркала:

Дым
Пряно-табачный... улыбочки... стол...
труд...
Дыб
Сумрачной древности ты б не нашел
тут:
Тишь...
Нет притаившихся в холоде ям
крыс...
Лишь
Красные капли по всем ступеням
вниз.

Гроб?
Печь? лазарет?.. – Миг – и начисто стерт
след,
Чтоб
Гладкий паркет заливал роковой
свет.

Для понимания всего строя поэзии Андреева, для понимания этой удивительной судьбы очень важна третья часть триптиха. Мы приведем ее полностью:

Ты осужден. Молчи. Неумолимый рок
Тебя не первого привел в сырой острог.
Дверь замурована. Но под покровом тьмы
Нащупай лестницу – не ввысь, но вглубь тюрьмы.
Сквозь толщу мокрых стен, сквозь крепостной редут
На берег ветреный ступени приведут.
Там волны вольные, – отчаль же! правь! спеши!
И кто найдет тебя в морях твоей души?

Многие усмотрят здесь разгадку ошеломляющим сведениям, приводимым Андреевым в РМ. Действительно, чего только не найдется в «морях души»? Другие увидят метод создания всех этих удивительных произведений, путь к Просветлению, открывающему духовные слух и зрение.
Автор, между тем, продолжает отыскивать внутренним взором темные символы эпохи. Вот он, оставаясь в стенах тюремной камеры, стоит перед мавзолеем (стихотворение «У гробницы»).

Ночь. – Саркофаг. – Величье. – Холод.
Огромно лицо крепостных часов:
Высоко в созвездьях, черные с золотом,
Они недоступней
судных весов…

Часы на кремлевских башнях идут, отсчитывая годы, людей, жизни, и что-то происходит вокруг мумифицированного тела. 

… И слышно: Карна проносится
Над спящим
вечным
сном.

Карна, вещая дева-обида из «Слова о полку Игореве» словно бы тоже размышляет:

Что видят очи бесплотные?
Что слышит скованный дух?
Свершилось
бесповоротное:
Он слеп.
Нем.
Глух…

А вокруг носятся скорлупки миллионов загубленных ради «великой цели» душ. И цель оказалась ложной, и смерти – напрасны, но неупокоенному покойнику уже все равно.

Лишь орден тихо шевелится –
Безрадостнейшая из наград,
Да реквием снежный стелется
На мраморный
зиккурат.

Но слишком велико клеймо, оттиснутое обитателем мавзолея на истории России. Страна еще не осознала, что сделал с ней покойник, страна все еще готова обожествлять его. 
Следующее стихотворение «Монумент» посвящено так и неосуществленному грандиозному проекту Дома Советов в Москве. Он широко обсуждался в начале 1930-х годов. В соответствие со сталинским проектом генеральной реконструкции Москвы здание предполагалось построить на месте взорванного Храма Христа Спасителя. На огромной высоте планировалось установить двадцатиметровую статую Ленина.

… Паря, как ореол, над избранным конклавом,
Туманила бы мозг благоговейных толп
Кровавых хроник честь, всемирной власти слава,
О новых замыслах неугомонный толк.

А на скрещеньях трасс, где рос колбас и булок
Муляжный Эверест, облепленный детьми,
По сытым вечерам как был бы лих и гулок
Широкозадый пляс тех, кто не стал людьми!

О тех, благодаря кому миллионы так и не стали людьми, следующий тетраптих «Красный реквием». Герой стихотворения неожиданно скончался «на боевом посту», скорее всего, в том самом здании «на стыке магистралей». Его провожают в последний путь товарищи:

… Жизнь –
Круг.
Катафалк кумачом
ал...
Наш
Друг
На посту боевом
пал!..

……
Пук
Роз
Сквозь ворота бегут
внесть:
Для
Слез
Восемнадцать минут
есть…

И снова Андреев всматривается в контрасты, сравнивая бездушную, лишенную смысла церемонию, отрывистые как лай слова  с чином отпевания, положенным недалеким предкам.
А пока продолжается церемония прощания, покойник начинает свой роковой спуск в мирах возмездия. Его история будет рассказана позже, в главе пятнадцатой, а здесь лишь подготовка к ней.
Но как предварение посмертного пути неправедно жившего идет следующее стихотворение «Пропулк», описывающее один из миров возмездия. 

… Есть, –
недоступные
ни для религий,
ни для художеств;
Миры-страдалища:
в них опрокидываются
до поры
Кто был растлителями
и палачами
народных множеств…

Этот лишь очерк, намёк на подробную инфрафизику, приведенную в РМ. Автор и сам не хочет пока заострять внимание на страшных видениях, открывшихся его духовному взору под водительством даймона, чье имя при жизни было известно всей России.
А вот к другому имени, столь же известному, Андреев относится с явным неодобрением, хотя речь идет о его крестном отце, А. М. Горьком. Стихотворение «К открытию памятника» посвящено именно ему.

… Все видел. Все понял. Все ведал.
Не знал? обманулся?.. Не верь:
За сладость учительства предал
И продал свой дар. А теперь?

Далёко, меж брызг Укарвайра,
Гоним он нездешней тоской...

Укарвайр… еще один из миров возмездия. «Там искупают себя извратители высоких и светлых идей, несущие ответственность за калечение трансфизических путей тысяч и миллионов. (РМ, кн. IV¸ гл. 2). Сурово? Не нам судить. Хотя можно попытаться представить, как смотрел вернувшийся с Капри автор «Девушки и смерти», столь высоко оцененной вождем всех народов, на доходяг на Беломорканале.
Понять и воспринять смысл следующего небольшого цикла из четырех стихотворений «Велга. Предупреждение» без соответствующих объяснений из РМ сложно. Здесь особенно заметно, что стихи для Андреева не самоцель, как для многих и многих поэтов, а лишь еще один инструмент, с помощью которого он надеется донести до нас порученную весть. Велги «… Это – гиганты. В истории человечества они проявляются иногда как умножательницы жертв и вдохновительницы анархий. О каком бы то ни было их подобии не только людям, но даже чудовищам нашего мира здесь надо забыть совсем: это скорее огромные, свивающиеся и развивающиеся покрывала, черные и лиловые. У каждого народа Велга, кажется, только одна; во всяком случае, в России – одна, очень древняя…» (РМ, кн IV, гл. 1). 

… Еще не взошли времена,
Спираль не замкнулась
уклончивая,
Когда захмелеет страна,
Посланницу Мрака
увенчивая…

Сколько раз в истории России эта демоница восходила из инфернальных бездн прямо в гущу событий? И, видимо, еще не раз взойдет, если Андреев предупреждает об этом современников. Впрочем, он говорит все это не столько для того, чтобы предупредить кого бы то ни было, сколько оттого, что визионер не может молчать, коли ему открылись бездны инфрафизики. Он должен сказать. А судьбу сказанного вручить тому, кто властен над ходом событий.

… Выходила из жгучей Гашшарвы,
Из подземной клокочущей прорвы, –
И запомнили русский пожар вы –
Не последний пожар и не первый:

Пламена, пожиравшие срубы,
Времена, воздвигавшие дыбы,
Дым усобиц, и грустные требы,
И на кладбищах – грόбы и грόбы…

Невозможно представить, каково это – знать и не иметь возможности убедить в своей правоте, особенно если знаешь страшное, касающееся судьбы всей страны, всего народа…

… Я кричу, – но лишь траурным лунам
Внятен крик мой по темным долинам…

…….

… Безучастно глаза миллионов скользнут
В эти несколько беглых минут
По камням верстовым ее скрытых дорог,
По забралам стальным этих строк…

………..

… Но судьба мне дала
Два печальных крыла,
И теперь, как вечерняя мгла,
Обнимаю в слезах безутешной тоски
Обескрещенные купола…

Это было особое время. Власть ломала вековые устои веры и обычаев, пытаясь навязать свою мечту о мировой революции людям, еще не отошедшим от ужасов революции местной. Мечта была «головная», выдуманная, а глубоко внутри даже искренних энтузиастов революции таилась мысль о том, что уж если таковы были последствия и обстоятельства революции в одной отдельно взятой стране, то останется ли на Земле кто-то, способный узреть плоды революции мировой?
Глава названа «Темное видение» вовсе не потому, что темен глаз поэта, а потому, что темны времена, а на горизонте и вовсе клубится беспросветный мрак.
И потому завершает главу обращение к «Яросвету – демиургу России». Кто этот ангел, к которому обращается Андреев? «Яросвет – богорожденная монада, один из великих демиургов человечества, народоводитель Российской метакультуры». (РМ). «Имя условное», добавляет Андреев. 

… В узел сатаны нити городов
свиты,
Кармою страны скован по рукам
дух...
Где Ты в этот час, ближний из Сынов
Света,
Бодрствующий в нас огненной борьбой
двух?

Почему «двух»? Такова реальность Андреевской метафизики. Душа человека испытывает инспирации двух начал: Мирового Логоса, чей план проводит демиург, и триипостасного князя тьмы, чьей креатурой является всякий уицраор.

… Ангеле, темно, холодно в Твоем
мире,
А по сторонам – в людях и везде –
мгла…

Жалоба? Нет, печальная молитва.

Однако не все так безысходно в Божьем мире. И четвертая глава носит название «Миры Просветления». Она составлена циклом стихотворений, посвященных описанию миров восходящего ряда, составляющих земной планетарный космос, который А. называет Шаданакар.
Здесь вполне уместно сказать о множестве незнакомых слов, которые встретит читатель, знакомясь с РБ. Это вовсе не неологизмы, введенные Андреевым по своей прихоти. Автор пытается передать с помощью привычного звукового ряда слова, звучащие на языке Синклита Мира. И, надо сказать, в большинстве случаев это ему удается: слова Андреева уже давно вышли за пределы РМ, ими пользуются литераторы, журналисты и даже политики.
Итак, глава четвертая. И первое стихотворение в ней освящено Шаданакару, т.е. нашей планете Земля, но только усложнившейся в своей организации:

… Все, что незримо,
и все, что зримо
В необозримых
сферах Земли.

Это – она, ее мраки и светы,
Вся многозначность
ее вещества.
Вся целокупность
слоев
планеты,
Цифрою –
двести
сорок
два.

Люди занимают только один трехмерный слой из 242, А. называет его Энроф. Множество других слоёв также обитаемо, однако вовсе не людьми. Некоторые слои становятся доступны душе человека после физической смерти в Энрофе: одни из них относятся к сфере чистилищ, другие к сфере преисподней, третьи – к сфере райских кущ. Подробному описанию строения Шаданакара А. посвятил третью, четвертую, пятую и шестую книги РМ.
После Шаданакара перед читателем открывается «Ирольн». Так называется следующее стихотворение четвертой главы и так называется слой, в котором пребывают монады – важнейшее составляющее совокупности «человек», его высшее Я, богосотворенная частица разумного живого.

Преисполнено света и звона,
Устремилось в простор бытия,
Отделяясь от Отчего лона,
Мое Богом творимое Я.

В этом стихотворении важно всё, поскольку речь идет об организации живого разумного во вселенной. Богосотворенная монада пребывает в Ирольне постоянно, время от времени, от жизни к жизни облекаясь разными телесными оболочками. Ради важности темы следует привести еще несколько строф этого стихотворения:

… Был ликующим, праздничным, вольным,
Как сверканье ста солнц на реке,
Этот мир, что зовется Ирольном
На таинственнейшем языке.

Там, над сменой моих новоселий,
Над рожденьями форм надстоя,
Пребывает и блещет доселе
Мое богосыновнее Я;

И мое – и твое – и любого,
Чья душа – только малый ковчег;
Всех, чью суть оторочило слово
Ослепительное: человек.

Так что же, Андреев – сторонник идеи реинкарнации? Да. И кармы тоже. Он прямо говорит об этом в следующем стихотворении.

Может быть, тихою раковиной
Жил я в морях Девона;
Может быть, дикою вербою
В Триасе безлюдном жил;
Шептался листьями лаковыми
С вестниками небосклона...
Не первая жизнь,
о, не первая
Мчит
кровь моих жил.

Еще одно стихотворение, открывающее «Весь тайный строй сплетений, швов и скреп», как писал М. Волошин.

Я умирал травой и птицей,
В степи, в лесу –
В великом прахе раствориться,
Лицом в росу.
И человеком – скиф, маори,
Дравид и галл,
В Гондване, Яве, Траванкоре
Я умирал.

Но зачем все эти смерти? Ради чего? Андреев отвечает:

… Тебе сойти мной было надо
Вниз, в прах, на дно.
А кто ты – Атман, дух, монада –
Не все ль равно?

Для Андреева это не вопрос, это утверждение. И в своих размышлениях о будущей интерелигии в РМ он приводит веские на то основания.
Далее, в стихотворении «Даймоны» автор знакомит читателя с нашими старшими братьями, со Старшим Человечеством. 

… Они свершили подвиг высветления
Быстрее нас,
Когда вот здесь – лишь крепли поколения
Начальных рас.

Речь идет о человечестве, прошедшем по дороге эволюции много дальше нас, людей XXI века, безосновательно считающих себя венцом творения.

… Нет среди нас героя или гения,
Чье существо
Не принимало свыше откровения
Гонца того.

Это иллюстрация очередного парадоксального утверждения из РМ: в цепи восходящих миров всякий из них заботится о предстоящем. Андреев говорит о том, что все значимые творческие начинания здесь, в Энрофе, как правило, имеют соавтора в мире даймонов. Миры восходящего ряда обладают односторонней проницаемостью: их эманации способны проникать в тварный мир и вдохновлять способное к творчеству сознание на создание великих формул, зданий, полотен, стихов и прозы. Это постоянно протянутая младшему брату рука старшего.
Впрочем, так ли парадоксально утверждение Андреева? А о ком же тогда говорил Сократ? Откуда утвердилось в человечестве само понятие даймон, как способствующее творческому началу?
А. ведет читателя дальше. Стихотворение «Олирна» знакомит нас с тем слоем, которого не миновать в посмертии «если прав ты».

Когда закончишь ты вот этот крошечный
Отрезок вьющейся в мирах дороги,
Не жди кромешной тьмы заокошечной:
Миры – бесчисленны
и тропы многи.

Это только этап, благая передышка на пути к следующему:

… Неумирающее эфиро-тело
Там совершенствуется работой мирной,
И ту начальнейшую пристань белую,
Злато-зеленую,
зовут
Олирной.

В седьмом стихотворении цикла «Файр» А. описывает слой, которого достигают в посмертии души, усовершенствовавшие «работой мирной» свое эфирное тело. Этот слой бытования – своеобразный водораздел, за которым душа уже никогда не склонится ко злу.

… Тысячью троп брамфатуру земную
Души проходят вдоль тысячи рек,
Этого ж слоя никто не минует:
Ангел ли,
даймон ли,
человек.

А восхождение по Мирам Просветления продолжается и достигает в следующем стихотворении «Нэртис» слоя, являющегося своеобразным санаторием для восходящей души. «… Нэртис – страна великого отдыха. Неприметно и неощутимо, безо всяких усилий с моей стороны, лишь в итоге труда моих друзей сердца, мое эфирное тело медленно изменялось здесь, становясь все легче, пронизаннее духом и послушнее моим желаниям. Таким, каким является наше тело в затомисах, небесных странах метакультур, оно становится именно в Нэртисе. И если бы меня мог увидать кто-нибудь из близких, оставшихся в Энрофе, он понял бы, что это – я, он уловил бы неизъяснимое сходство нового облика с тем, который был ему знаком, но был бы потрясен до глубины сердца нездешней светлотой преображенного» (РМ, кн. III, гл. 1). 

… От века мучая,
Язвя, пылая,
Угасла жгучая
Тоска былая:
Овеян воздухом
Другого слоя,
Окрепнешь отдыхом,
Забудешь злое…

Все выше поднимается поэт, ведомый даймоном, в своем беспримерном странствии. И вот перед читателем высочайший слой сферы просветления – «Готимна». Автора мучает невозможность отыскать соответствующие размер и образ, однако долг превозмогает растерянность:

Садом Судеб Высоких значится
Этот слой
в словаре миров,
И, о нем помышляя, плачутся
От бессилья
созвучья строф…

Не только высокий восторг владеет автором. Он – проводник в миры духа, но и исследователь, составляющий карту пройденного пути. А здесь, в Готимне, душе предстоит совершить решающий выбор:

… Здесь раздваивается восхождение:
Тропка,
узенькая как шнур,
Кажет праведнику
или гению
Путь к вершинам
метакультур.

Спуск обратно, на землю дольнюю,
Может даться
другой душе,
Ноша подвига добровольного
В стольном граде
иль в шалаше…

Об «узком пути» говорили многие, начиная с евангельских времен. «Входите тесными вратами… потому что тесны врата и узок путь, ведущий в жизнь, и немногие находят их» (Мф. 7:13,14).

Уже не раз по ходу изложения прозвучало слово «метакультуры», определяя важнейшее понятие в метафизической концепции Андреева В РМ он дает определение: «Метакультура – внутренние сакуалы Шаданакара, представляющие собой как бы сегментарные членения некоторых его нижних слоев. Метакультуры состоят из разного числа слоев, однако каждая из них обладает непременно тремя: физическим – местом обитания в Энрофе соответствующего сверхнарода, творящего свою культуру; затомисом – небесною страною просветленных душ этого народа; шрастром – демоническим исподним миром, противопоставляемым затомису. Кроме того, все метакультуры включают то или иное число слоев Просветления и слоев Возмездия. Характер этих миров в каждой из метакультур варьируется в зависимости от хода метаисторических процессов». За прозаическим следует и поэтическое описание:

… Враждебны и непримиримы,
Переплетенные борьбою,
Миры смыкались общей сферой
И плыли вместе к рубежу...
Та совокупность четко зрима
Очам с дозорных пиков веры;
Метакультуры – знак глухой ей
В пустыне слов я нахожу.

Была над каждым сверхнародом
И есть до наших дней такая:
Неповторим ни лад их строя,
Ни смысл, ни тайна их структур;
И видно четче с каждым годом:
Шаданакар почти по пояс
Весь поделен – от магм до Рая –
Сегментами метакультур…

С точки зрения поэзии эти стихотворные строки едва ли можно отнести к поэтическим удачам. Но Андреев не пишет стихов, Андреев стремится всеми доступными способами дать читателю представление о том, что открылось ему как визионеру. И если кому-то окажутся трудны и скучны длинные прозаические пассажи, то, может быть, хотя бы строки стихов оставят след в душе открывшего книгу.
Стихотворение «Затомисы» открывается евангельской цитатой (Кол. 3:8-11):

Есть вершины, где нету боле
Ни британца, ни иудея.
Выше – нету и человека:
Только Божье дитя высот.
Но в судьбе сверхнародов – то ли
Бдит могущественная идея,
То ль в подъеме к Эдему – веха
Каждый царственный сверхнарод…

…………..

… Там достигшие высветленья
Строют город неповторимый,
За любовь ли свою, за то ли,
Что оправданы до конца.
И в ночи нам – как откровенье
Слово радужное – затомис,
Что и здесь, и в благой Готимне
Рвется песнею с уст гонца…

………………

… Сквозь художество и самадхи,
Сквозь наитье и вдохновенье
И брамины, и трубадуры
Прозревали в высоты те,
И нездешним нектаром сладки
До сих пор нам их предваренья,
Лотос каждой метакультуры
В их божественной красоте.

Характерно то, что стихотворение датировано 1958 годом, т. е. написано Андреевым незадолго до смерти. РМ к этому времени закончена, закончена и ЖМ, но РБ еще не полны, еще не прописаны все этапы, все вехи головокружительных подъемов и спусков, пройденных Андреевым К этому же времени написания относится и стихотворение «Святая Россия». Среди других затомисов Андрееву ближе и дороже всего своё, русское:

… Нет ни трона, ни града там;
Но в верховных селениях
Святорусский блистает Синклит:
По играющим радугам
От свершенья к свершению
Он взошел, он растет, он творит…

Творчество – во главное для Андреева, что даёт возможность человеку говорить о своём подобии образу Божию. Поэтому вполне логично, что среди душ, достигших высочайшего просветления,

… Среди чудного множества
Мы узрели б знакомые,
Дорогие для русских черты
Тех, кто властью художества
Миру правду искомую
Показал сквозь кристалл Красоты.

От духовной высоты и так уже захватывает дух, но Андреев ведет нас все дальше, выстраивая сложнейшую иерархическую структуру Миров Просветления. Повествование достигает «Гридруттвы». «Величайшие из детей человечества, завершив творения в своих священных градах, выходят за метакультурные пределы: поднимаясь в Синклит Мира как бы с разных сторон, они встречаются, наконец, но еще задолго до его достижения. Мир их встречи – Гридруттва, белый чертог, где творится ими общий план восхождения человечества» (РМ, кн. III, гл. 2). 

… Но выше всех метакультур, объяв
Их города в прозрачную округлость,
Блистает сфера безграничных прав –
Чертог взошедших в белизну и мудрость.

Читателю, знакомому с мировой литературой, по-видимому, уже не раз вспоминалось другое произведение, созданное шестью веками ранее, а именно «Божественная комедия» Данте. Не раз отмечалось, что в последней части огромного триптиха всё словно бы тонет в ярчайшем сиянии, детали становятся почти неразличимы. Этого совершенно не происходит в РБ А. Взгляд духовидца по-прежнему ясен, детали отчетливо видны, и детали эти в очередной раз поражают воображение. Путь привел в «Уснорм», первый из миров Высокого Долженствования.
Православный, глубоко верующий А. вынужден сказать: «Знаю, что излагаемое совершенство не совпадает с традициями христианской ангелологии, несмотря на общность названий. Мне жаль, что это так. Но я пишу не от себя и не могу вносить изменений до тех пор, пока на это не укажет единственный Голос, которому я доверяю полностью» (РМ, кн. III, гл. 3). Способный слышать интонацию собеседника, без труда опознает в этих словах истину, хотя бы она была таковой только для говорящего.
В Уснорме «…присутствовали, кажется, миллионы существ и – не знаю сколько – вероятно, больше половины из них никогда не были людьми и не должны были становиться ими. Здесь были просветленные души стихиалей и просветленные души животных, здесь были дивные даймоны и ангелы разных кругов» (там же). Здесь происходит нескончаемая литургия, где всякий равен другому у престола:

… – Пчелами были,
Были стрекозами,
Свято кадили
Небу мимозами,
Колосом кланялись
Теплым ветрам...
Тигры ли, лани ли,
Мы – этот Храм!

…………..

И роняют предстательствующие
за несчетных живущих
По мирам омраченным – лепестки своих тайн
До уснувших глубоко,
в темно-каменных кущах,
До глубинной темницы,
до последних окраин.

Очередное откровение, опрокидывающее все представления об эволюции: оказывается путь восхождения не закрыт ни перед кем, будь то человек, зверь или демон. Таков по Андрееву замысел Бога: всё тварное преобразится в Дух!
Восхождение окончено. Не потому, что закончен перечень высших миров, а потому, что надо спешить. Именно это слышится в последнем стихотворении четвертой главы. 

… Золотом луговых убранств
Рай я в мечтах цвечу.
Холодом мировых пространств
Гасит мне Бог свечу…

О многом еще предстоит поведать, «долг первого гонца» не выполнен и наполовину. После невероятных высот поэт возвращается на землю; теперь он смотрит на мир «Из маленькой комнаты» (Глава пятая).

Двадцать одно стихотворение пятой главы – это, в основном предвоенные стихи и стихи начала войны. В заголовоке главы говорится о цикле лирических стихотворений, и в них действительно присутствует нежнейшая лирика, но во многих из них слишком явственно ощущается приближение непоправимой беды. А в том, что беда случится, Андреев не сомневается. В стихотворении, датированном 1937 годом, читаем:

Вижу, как строится. Слышу, как рушится.
Все холодней на земной стезе...
Кто же нам даст железное мужество.
Чтобы взглянуть в глаза грозе?

Сегодня с трибуны слово простое
В громе оваций вождь говорил.
Завтра – обломки дамб и устоев
Жадно затянет медленный ил.

Шумные дети учатся в школах.
Завтра – не будет этих детей:
Завтра – дожди на равнинах голых,
Месиво из чугуна и костей…

Что это, как не провидение?

Другу ли скажешь – нахмурится, вздрогнет
И оборвет с укором.
Если б он знал, что столько и дрог нет,
Сколько
потребуют
скоро…

Однако Андреев находит время и для осмысливания метаисторических черт народа.

Есть в медлительной душе
русских
Жар, растапливающий
любой
лед:
Дно всех бездн
испытать
в спусках
И до звезд
совершать
взлет…

Примерно в это же время другой заключенный, Лев Гумилев, размышляет о пассионарности наций, о том, что заставляет народы в определенный период существования испытывать тягу к пространственному расширению, освоению новых земель без стремления к получению сиюминутной выгоды. О том же пишет Андреев.
А еще он пишет роман «Странники ночи». Именно этот незаконченный роман станет основой обвинения для автора и его семьи, для тех, кто читал роман, для тех, кто слышал о романе… Видимо, мы никогда не увидим роман изданным. Он изъят при обыске и уничтожен в печах все тоже зловещего здания на площади без одиозного памятника.
Работа над романом нашла отражение в следующих стихах:

Утро. Изморось. Горечь сырая.
От ворот угасшего рая
День и голод жесткою плетью
Гонят нас в бетонные клети.

По ночам провидцы и маги,
Днем корпим над грудой бумаги,
Копошимся в листах фанеры –
Мы, бухгалтеры и инженеры…

А время не ждет. Начинается война. Из начатой поэмы «Германцы» уцелели только отдельные стихи, также вошедшие в пятую главу РБ. Вот из стихотворения «Шквал»:

Одно громоносное слово
Рокочет от Реймса до Львова;
Зазубренны, дряхлы и ржавы,
Колеблются замки Варшавы.
Как робот, как рок неуклонны,
Колонны, колонны, колонны
Ширяют, послушны зароку,
К востоку, к востоку, к востоку…

Кто этот человек, поднявший народ на народ?

Провидец? пророк? узурпатор?
Игрок, исчисляющий ходы?
Иль впрямь – мировой император,
Вместилище Духа народа?

Андреев знает: Гитлер – человекоорудие Гагтунгра, триипостасного князя тьмы, очередная инкарнация претендента на роль Антихриста. Кто же противостоит ему? Да, конечно, народ, ведущий освободительную войну, ценой немыслимых потерь отстаивающий независимость страны. Но кто во главе народа? Второе человекоорудие все того же Гагтунгра. Теперь им предстоит в поединке выяснить, кто впоследствии более достоин принять из рук мирового демона самую страшную миссию в истории.

… Но странным и чуждым простором
Ложатся поля снеговые,
И смотрят загадочным взором
И Ангел, и демон России.
И движутся легионеры
В пучину без края и меры,
В поля, неоглядные оку, –
К востоку, к востоку, к востоку…

Страшные стихотворения составили пятую главу РБ. По-человечески страшные. Нечеловечески страшное будет потом, когда в тюремной камере откроются Андрееву демонические личины под масками людей, подлые, растлевающие подмены, излюбленное оружие дьявола, мрачные мучилища инфернальных глубин.
Война все ближе. Стихотворение «Беженцы»:

Киев пал. Все ближе знамя Одина.
На восток спасаться, на восток!
Там тюрьма. Но в тюрьмах дремлет Родина,
Пряха-мать всех судеб и дорог…

Под стихотворением дата: 1941. Сначала эшелоны с заключенными, теперь те же эшелоны с отчаявшимися людьми, в одночасье лишившимися всего. Андреев остается в Москве и работает над поэмой «Германцы».
А пока штрих, зарисовка, деталь, но такая многозначительная… «Баллада» (Эвакуация вождя из мавзолея). 

Подновлен румяным гримом,
Желтый, чинный, аккуратный,
Восемнадцать лет хранимый
Под стеклянным колпаком,
Восемнадцать лет дремавший
Под гранитом зиккурата, –
В ночь глухую мимо башен
Взят – похищен – прочь влеком…

Вопрос об эвакуации рассматривался правительственной комиссией под председательством т. Берии. Вердикт: в Тюмень. Там и пережидала войну одна из самых дорогих реликвий коммунистов. А тем временем призрак первого вождя просачивается в Кремль,

… Проникает в плоть живого –
К сердцу, к разуму, к лицу.

И, не вникнув мыслью грузной
В совершающийся ужас,
С тупо-сладкой, мутной болью
Только чувствует второй,
Как удвоенная воля
В нем ярится, пучась, тужась,
И растет до туч над грустной,
Тихо плачущей страной.

О сверхъестественных событиях, сопровождавших жизнь первого и второго вождей подробно рассказано в РМ (Кн. IX). Здесь, в стихах, только чувство невероятной жути, захлестнувшей страну.
И что же автор? Роль стороннего наблюдателя не для него. В октябре 1942 Даниил Андреев уходит на фронт. С какими чувствами уходит почти на верную погибель человек, ставший единственным носителем вселенских тайн? Он обращается к жене:

… Нудный примус грохочет,
Обессмыслив из кухни весь дом:
Злая нежить хохочет
Над заветным и странным трудом.

Если нужно – под поезд
Ты рванешься, как ангел, за ним;
Ты умрешь, успокоясь,
Когда буду читаем и чтим…

Все произошло именно так. Произведения Андреева вышли из подполья, где пребывали тридцать лет. И обратно их уже ничто не загонит. 
Какие Силы бдили над судьбой Даниила Андреева? Напомним, что он был один, один на всей земле в этот исторический отрезок времени. Так уже бывало, и Андреев пишет об этом в РМ: «Это было среди негритянского племени в области озера Чад, когда Суданской культуры еще не существовало, а уже тускнеющий огонь атлантической мудрости и духовности теплился в душе этого единственного человека. Нить, переданная в Америку, оборвалась, и он оставался единственной свечой духа во всем Энрофе. С точки зрения позднейших мерил, прилагаемых к пророкам и вестникам, он был еще не так ярок, но он был один, и этим все сказано. Синклит Атлантиды был слишком географически далек, чтобы оказывать ему действенную помощь; воспринять же помощь других сил Света своим бодрствующим дневным сознанием он еще не умел, и ему казалось, что он выдерживает нескончаемую битву во мраке абсолютно один. К счастью, на исходе той его инкарнации у него появилось несколько достойных учеников, и дело было спасено. В этом-то и невероятность его подвига: без Синклита!» (РМ, кн. VI, гл. 2).

«И вот закрывается теплый дом…». Позже, анализируя недавнее прошлое, поэт не находит причин для покаяния.

Я не отверг гонца метельного,
Не обогнул духовных круч я,
Глухой водой благополучья
Не разбавлял вина в ковше!
Дыханью шторма запредельного,
Напевам космоса – не ставил
Плотин запретов, норм и правил
Ни в жизни быстрой, ни в душе…

…………..

Речь нашей эры не изваяна
Для этих темных предварений;
Еще века, покуда гений
Свершит последний взмах резца.
Что ж: ограничиться окраиной?
Словесной зыби остеречься?
В смиренной низости отречься
От долга первого гонца?

Он не отрекся. Дальше была война.

Шестая глава РБ – поэма «Ленинградский апокалипсис». 
Это первая большая поэма в составе РБ. Она состоит из 133 восьмистиший, написана строго, ритм нигде не нарушается. Ее содержание: воспоминания о переходе автора зимой через Ладогу по ледовой дороге в осажденный Ленинград в составе 196 стрелковой дивизии. Помимо того, что это настоящая фронтовая поэзия, рожденная пером очевидца и участника военных действий, поэма весьма важна для всего строя РБ тем, что в ней проявляются и действуют эти самые русские боги. В осажденном Ленинграде во время бомбежки Андреев открытым духовным зрением видит вовсе не аллегорическую, а самую доподлинную схватку двух иномирных чудовищ: российского и германского уицраоров. Вот как говорит об этом сам автор: «Во время пути по безлюдному, темному городу к месту дислокации мною было пережито состояние, отчасти напоминавшее то давнишнее, юношеское, у храма Спасителя, по своему содержанию, но окрашенное совсем не так: как бы ворвавшись сквозь специфическую обстановку фронтовой ночи, сперва просвечивая сквозь нее, а потом поглотив ее в себе, оно было окрашено сурово и сумрачно. Внутри него темнело и сверкало противостояние непримиримейших начал, а их ошеломляющие масштабы и зиявшая за одним из них великая демоническая сущность внушали трепет ужаса. Я увидел третьего уицраора яснее, чем когда-либо до того, – и только веющее блистание от приближавшегося его врага – нашей надежды, нашей радости, нашего защитника, великого духа-народоводителя нашей родины – уберегло мой разум от непоправимого надлома» (РМ, кн.II, гл.1).
Голод, холод, мокрые валенки, воронки от снарядов с темной водой, разбитая техника, сбитые самолеты – все это есть в поэме. Андреев предпослал ей эпиграфом знаменитые стихи Тютчева: «Блажен, кто посетил сей мир // В его минуты роковые // Его призвали Всеблагие // Как собеседника на пир…». Автор с горькой иронией вспоминает эти строки:

… О да, воистину жалка

9
Судьба того, кто мир наследовал
В его минуты роковые,
Кого призвали Всеблагие
Как собеседника на пир –
И кто лишь с поваром беседовал
Тайком, в походной кухне роты,
Суля ему за все щедроты
Табак – свой лучший сувенир.

В поэме множество страшных подробностей, до конца так и не осмысленных послевоенными поколениями за семьдесят лет, прошедших с конца войны, 
но написана она ради центральной картины: битвы уицраоров. И автор, потрясенный увиденным, обращается к читателю:

Язвящее, простое горе я
Изведаю в тот день далекий,
Когда прочтут вот эти строки
Глаза потомков, и – не весть,
Но мертвенную аллегорию
Усмотрят в образе гиганта.
Он есть! Он тверже адаманта,
Реальней нас! Он был! Он есть!

Любой человек, наделенный маломальским жизненным опытом, не сможет не согласиться: это правда! 
В эпической поэме Андреев в одной сцене описал смысл всего военного противостояния России и Германии. О подробностях этого противостояния лучше читать в РМ, а здесь нам явлены непосредственные впечатления человека, которому открыт был космос российской метакультуры в один из самых напряженных моментов ее существования.
Итоги второй мировой войны, всенародное бедствие, постигшее Россию требует от автора осмысления всего ее трудного метаисторического пути. И начинается это осмысление с описания незримых, но оттого не менее реальных трансфизических глубин, чтобы потом подняться в заоблачные выси, и снова опуститься к самым корням истории страны. 

Глава седьмая, «Изнанка мира», снова поэма, однако в прозе. Она состоит из пяти частей и посвящена описанию ни много ни мало – Античеловечества. Перед нами постепенно раскрывается мир игв, обитателей шрастров – «четырехмерных стран на изнанке каждой метакультуры, расы иноприродных существ на изнанке каждого из сверхнародов человечества. Друккарг называется шрастр на изнанке России».
Инфрафизике Шаданакара посвящена четвертая книга РМ, а здесь, в поэме, автор снова делится с нами живыми впечатлениями, оставшимися у него от посещения Друккарга.
И снова перед читателем вопрос: как относиться к тому, что проходит перед его глазами? И снова Андреев предвосхищает эту растерянность: «Друккарг, твержу я. И меня томит тупая тоска оттого, что в наши дни другие не могут мне верить. Когда же это подтвердит, после медлительного подползания, после недоверчивого ощупывания, метод науки, меня, вероятно, уже не будет здесь. Игвы – повторяю я прозвище обитателей античеловеческого мира: игвы. Это слово и другие, такие же странные, буду я повторять, пока живу. Я это должен. Быть может, поверит один из миллионов, быть может, один из тысячи. И тогда будет оправдано мое существование на земле». 
Помимо игв мы узнаем о раруггах, летающих тяжелохвостых динозаврах, составляющих армию Друккарга. И те, и другие находятся в полном подчинении Жругра, третьего уицраора российской метакультуры. Дальше будут сведения о жизни в Друккарге, об особенностях питания и размножения уицраоров. Казалось бы, к чему это? Какое нам дело до происходящего невесть где, да и происходящего ли? «Нам есть дело до них, – говорит Андреев, – потому, что им есть дело до нас; им есть дело до каждого из нас, детей человеческих. В Шаданакаре нет слоев, чье существование не затрагивало бы остальных…». 
Особенности жизни Друккарга напрямую связаны с историческими событиями в нашем слое. Архитектурные стили Друккарга находят отображение здесь, в Энрофе, особенно в последние десятилетия. Музыкальные композиции игв вдохновляют музыкантов-людей. Но не это главное, а то, что игвам предназначена важная роль в замыслах Гагтунгра.
Мир игв – абсолютная тирания, сатанократия. Солнце этого мира – Гашшарва, «глубиннейший мир, созданный Противобогом…». Наука игв обогнала земную, во всяком случае о существовании мира людей они знают. 
Время от времени в их слой вползает огромная туша чудовища – это Жругр, третий уицраор российской метакультуры. Именно он руководит строительством Друккарга. «Исполинские объемы психических энергий излучаются им: круги за кругами, волны за волнами, они проникают в наш слой и проявляются в нас: мы можем их осознать как комплекс государственных чувств – энтузиазма, гордости, благоговения, гнева против врагов нашей державы». Дальше Андреев сообщает весьма важные сведения. Не осознавая инвольтаций Жругра, мы «… раболепствуем перед держащими власть, клокочем ненавистью к их врагам, всю жизнь превращая в служение кумиру обожаемого государства. Чем больше забот, жертв и труда требует оно от нас, тем больше личных сил сливает каждый из нас с этими токами. Истощая нас, обогащаясь нашей энергией, обратное излучение тяжелыми каплями сгущается в четырехмерном мире; проструивается, просачивается и, наконец, проступает красноватой росой на почве Друккарга. Оно называется шавва».
Таким образом, государство в Энрофе и его шрастр связаны самым прозаическим образом: для уицраора шавва – это пища. Продолжая описание мира игв, Андреев говорит: «Жесточайшей каре подпадает тот, кто рискнет нарушить общепринятые шаблоны убеждений».
Жизнь уицраоров, владык шрастров, содержит один неожиданный аспект: «всякому из них суждено погибнуть жертвой собственных детищ, если он не сумеет их пожрать. Ни материнства, ни отцовства в нашем смысле не знает это злобное и несчастное существо; любовь к кому бы то ни было, кроме себя, ему незнакома: именно в этом одна из особенностей демонической природы».
О том, как пришел к власти третий российский уицраор, в «Изнанке мира» рассказано коротко. Гораздо подробнее говорит об этом Андреев в ЖМ. Впрочем, проницательный читатель легко поймет, какими событиями отозвалось воцарение нового демона великодержавной государственности в нашем слое и в нашей стране.
В четвертой части поэмы описаны мистериальные действа игв. Пятая часть содержит рассказ о рабах-гигантах, тех, кто при жизни создавал устои государства, а теперь, после пребывания в мучилищах разного уровня, продолжает ту же работу на изнанке российской метакультуры, создавая твердыню Противобога. Автор упоминает среди них Ивана Грозного, Лже-Дмитрия, царей и цариц, высших государственных сановников… «И великому Петру доверен надзор за товарищами по возмездию – горестное отличие…», вздыхает автор.

Глава восьмая. Навна. Поэма
Это центральная часть всего поэтического ансамбля. В поэме рассказано о становлении русской нации, о двух важнейших ее надстоящих иерархиях: демиурге Яросвете и Соборной Душе народа, которой Андреев дал условное имя Навна. Одновременно автор говорит о роли Женственности, как одной из ипостасей Троицы, в жизни и судьбе народа. 
Навна – «богорожденная монада, одна из Великих Сестер, Идеальная Соборная Душа Российской метакультуры». Так определяет героиню поэмы автор. Следует заметить, что Андреев различает богорожденные и богосотворенные монады. Первые принадлежат немногим верховным иерархиям (Навна в их числе), вторые – человечеству.
«Кто она, Навна? То, что объединяет русских в единую нацию; то, что зовет и тянет отдельные русские души ввысь и ввысь; то, что овевает искусство России неповторимым благоуханием; то, что надстоит над чистейшими и высочайшими женскими образами русских сказаний, литературы и музыки; то, что рождает в русских сердцах тоску о высоком, особенном, лишь России предназначенном долженствовании, – все это Навна» (РМ, кн. IV. гл. 3).
Не оправдывая и не очерняя историю Древней Руси, Андреев стремится показать роль культуры в формировании национального самосознания. Читатель узнаёт, как зарождалась еще пока не культура, а только тяга к прекрасному, как среди кровавых междоусобных битв всходили ростки любви и сострадания.

… Грубою жизнью, грузной и косной,
Глухо ворочалась дикая Русь.
В эти лохматые, мутные космы
Даже наитьем едва проберусь:
Слишком начально...
Трудны, печальны
Игрища первонародного космоса...

Поэтический язык поэмы красив и сложен. Тональность стиха меняется вслед за мыслью автора, грохот битв сменяется легковеющим стихом, умиротворяющим гордыню русских князей изначальной поры, обращающим души к вечному.

… И, шелестя от души к душе,
Серою цаплей в речном камыше,
Ласточкой быстрой,
лебедью вольной,
Легкою искрой,
сладко и больно
Перелетит, перекинется,
Грустью певучей прикинется,
Жаждой любви означится,
Жаждой веры заплачется,
Жаждой правды проявится
Сказочная красавица.

«Навна» – без сомнения, эпическая поэзия. Начинаясь с дохристианской Руси, поэма продолжается государственным и вместе с тем культурным строительством нации. Но это означает и появление на определенном этапе российского уицраора…, и с этого момента начинается подлинная трагедия Руси. Плен Навны в цитадели Жругра – великий символ, ключ к пониманию всей истории России, а освобождение – условие необходимое и достаточное для осуществления ее мировой миссии. 
«Метаисторическая миссия будущего брачного союза и всей, вообще, жизни в Шаданакаре Яросвета и Навны – миссия планетарного значения – может быть приближенно очерчена как рождение ими, точнее, эфирное воплощение через них, некоей Великой Женственной Монады» (РМ, кн. IV. гл. 3).
Плен Соборной Души в цитадели демона великодержавной государственности означает по сути и плен Навны в каждой душе каждого человека. Россия сможет раскрыться в просторы планетарного космоса только тогда, когда каждый освободит Навну в своей душе и тем самым раскроет себя для инвольтаций высших миров. Навна – сама Духовность, без которой и политика и экономика становятся бессмысленными, «утрачивают ход, теряя имя действий».

… Но еще застят громоздкие глыбы
Твой заколдованный сад, и во тьму
Лики тех звезд, что родиться могли бы,
Гаснут, незримы еще никому.

В небе России, в лазури бездонной
Ждут зарождающиеся миры,
И – ни Тимуры, ни Ассаргадоны
Не загасят их лучистой игры.

Масштабность поэмы, ее эпический размах поражают. Одной только этой поэмы вполне достаточно, чтобы поставить автора в число великих поэтов ХХ века.

Глава девятая «Сказание о Яросвете». Цикл стихотворений.
Глава состоит из Вступления, десяти стихотворений и Заключения. Она естественно продолжает линию главы девятой, описывая роль демиурга России в становлении нации. Но стихи здесь совсем другие: горькие, как и вся многовековая история Руси, суровые и твердые, как слова приказов. Перед нами разворачивается драма демиурга, стремящегося к мистическому браку с Идеальной Соборной Душой, Навной, ради грядущей их дочери, Звенты-Свентаны, эфирного воплощения Великой Женственной Монады. А вместо этого ему приходится решать всё тот же мучительный вопрос, который рано или поздно вставал перед каждым демиургом: для защиты своего сверхнарода взаимодействием с кароссой Дингрой породить народоохранителя – уицраора.
Цикло начинается во Вступлении молитвенным обращением к демиургу.

… Ковчег России Богом дан Тебе,
Ты – наше солнце, старший брат в Синклите,
Водитель душ в бушующей судьбе!
Народовождь! Народоисцелитель!

Дальше изложение идет в форме диалога Яросвета с Вещей Карной. Карна предрекает демиургу путь, которым вынуждены были пройти до него другие братья-демиурги. Яросвет противится Року:

– Но кольцо обручальное Навне
Я хранил. Я храню!
Был бы низкой измены бесславней
Спуск мой в шрастры, к огню,
Чтоб из мутного лона кароссы
Породить вожака
Русской будущей расы
На века, и века!

Перед Андреевым в который раз встает, казалось бы, непосильная задача:

… О, превышающий ангелов! Страшно
Словом коснуться этих пучин,
Скрытых исконно личиной всегдашнею
Видимых следствий,
зримых причин.
Что Ты осуществлял, что загадывал –
Звуками, знаками
как объясню
Тем, кто под маску еще не заглядывал
Прошлому и настоящему дню?

Но когда в едва заложенную структуру метакультуры вторгся соседний уицраор, угрожая осуществлению предреченной миссии, демиург больше не спорил с Карной. Основная битва происходила на изнанке мира, в шрастрах. Но даже ее отзвуки в Энрофе едва не привели к гибели нарождающийся сверхнарод.

… Как узурпатор, хищен и горд,
Был уицраор монгольских орд;
Сжал он клещами бесовских свор
Корни Алтайских, Уральских гор.
Монголо-игвы
и табуны
Монголо-раруггов
в глубь страны
Вливались потоком морд и химер –

……….

… Гибелью духа и плоти
стране
Враг степной угрожал;
В смертном, антоновом, лютом огне
Дух народа дрожал…

Теперь уже каросса Дингра, локальное проявление великой стихиали человечества Лилит, ваятельница плоти народной, прилагает все силы для спасения будущей нации. А что она может? Умножать плоть. 

… Буйные свадьбы,
страстные игры,
Всё – лишь крепить бы
плоть
страны,
Плоть!.. – В этом воля
кароссы Дингры,
Смысл ее правд
и ее вины.

Оправдывая кароссу, Андреев говорит о сути настоящего грехопадения: о том, как в незапамятные времена великая Лилит приняла в свое лоно дьявольское семя эйцехоре, как была затем низвержена в глубины Шаданакара, как произвела на свет первого уицраора и к каким последствиям это привело в Энрофе.

… И ураганом
в лоно кароссы
Вторгся неистовый
смерч огня,
С туч Рангарайдра
жгучие грозы
До всклокотавших лав наклоня.

Для противодействия монгольскому уицраору был рожден в XIII веке первый русский уицраор Жругр.

… Создал сначала для родины сын
Вал,
да острог,
да неструганый тын.
Всюду – лишь бор.
Ни меча, ни щита.
Пустоши.
Проголодь.
Нищета.

Гордость и гнев за страну чародей
Пестовал медленно в душах людей;
Камни ж укладывал на земь не он,
Но Александр, Калита, Симеон,
Дмитрий, Василий...
из роду в род
Крепость творили князья и народ…

В метаистории это стало важнейшим событием для нации. Жругр вливал свои инвольтации в души народных вождей, устраивал государство, способное на века стать непреодолимой крепостью для любых иноземных нашествий. Однако в природе уицраора не только оборона своих рубежей. От своего изначального прародителя, князя тьмы, он унаследовал безудержное стремление к расширению, к захвату новых земель, к доминированию своей расы.

… Натиск на голый Восток –
и у рва
Ляжет потоптанная
татарва;
Натиск на Запад – и буйной Литве
Сон непробудный
в кровавой траве;
Натиск на Север – и в синеву
Гордые ростры вспенят Неву;
Натиск на Юг...
потомкам доснись,
Айя-Софии венчанная высь!

……………….

…Мнит себя каждый из них
царем
Будущим
всей земли...
Горе! расплата!
их грузный ярём
Мы столько веков несли!..

Чудовище российской великодержавности справилось не только с татаро-монгольским игом, не только с польскими и шведскими нашествиями, в войне 1812 года оно развеяло в пыль мощь французского претендента на мировое господство. А в своей собственной водчине оно столь же блистательно расправилось со своим народом.
«Я видел подземное царство царя», – пишет Андреев. 

… И сердце мое, и совесть моя,
И разум мой
в те края
Сошли – и свидетельствуют теперь
О том,
кто этот Зверь.

Только мучитель. Только тиран.
Кат,
а не паладин.
Горше него для народов и стран
Только дьявол один.

И вот уже войны прошлого стали забываться, шрамы остались на теле стран, участников второй мировой войны, а на пороге уже третья, после которой может не остаться и самих тел. Но тут уже «сам Гагтунгр отступает в страхе перед зияньем Третьей войны…». Автор и страшится ее возможности и сомневается в ее вероятности, не потому, что возобладает разум, а потому что стремление Гагтунгра к власти над миром вовсе не предполагает власть над радиоактивным пепелищем. Вот почему его ангелы мрака сдерживают чудовище «волевыми спиралями», не давая немедленно отдать приказ нажать «ядрную кнопку».
И снова разговор Яросвета и Карны. Демиург готов понести любое наказание за то, что свершилось много веков назад. Однако на этот раз Карна говорит ему о возможном пришествии Розы Мира, грядущей мировой религии, благодаря которой Земля вступит в новый эон, исполняя замысел Мирового Логоса.

Глава десятая. «Голубая свеча».
Состоит из пяти больших стихотворений.
Если предыдущая глава читалась как жуткий триллер, то в «Голубой свече» автор словно дает читателю передышку (поскольку знает, как много страшного еще впереди). Многие из стихотворений цикла больше походят на настоящие православные молитвы. Однако открывается цикл стихотворением, посвященным «Александру Блоку». Это не удивительно, поскольку именно Блок был на определенном этапе Вергилием для Андреева. «Я видел его летом и осенью 1949 года. Кое-что рассказать об этом – не только мое право, но и мой долг. <…> Он мне показывал Агр. <…> Важно отметить только, что неслучайно мой вожатый показывал мне именно Агр: это был тот слой, в котором он пребывал довольно долгое время после поднятия его из Дуггура. Избавление принес ему Рыцарь-монах, и теперь все, подлежащее искуплению, уже искуплено. Испепеленное подземным пламенем лицо его начинает превращаться в просветленный лик. За истекшие с той поры несколько лет он вступил уже в Синклит России» (РМ, кн.Х, гл. 5).
Здесь поэтический дар Андреева достигает высот вполне сравнимых с талантом самого Блока:

… Но остались стихи –
тонкий пепел певучего сердца:
В них-душистые мхи
и дремучих болот колдовство,
Мгла легенд Гаэтана,
скитанья и сны страстотерпца,
Зов морей из тумана
Арморики дальней его.

Следует отметить, что вся пятая глава десятой книги РМ посвящена анализу творчества Александра Блока. И, с позиций Андреева, это блестящий анализ.
Стихотворение, посвященное Блоку, очень лирично и одновременно по-андреевски честно биографично, поскольку обращается к периоду душевных поисков автора. В других публикациях этой теме посвящены материалы к поэме «Дуггур», так и не написанной.
В стихотворении «Приснодеве-Матери» поэт обращается к Богородице, настаивая на том, что в Ней воплотилась одна из ипостасей Троицы:

… Ты, Чья премудрость лучится и кроется
В волнах галактик, в рожденьи вселенных,
Ближних и дальних звезд!
Лик, ипостась мирозиждущей Троицы,
Вечная Женственность! Цель совершенных,
К Отчему царству мост!

В этом стихотворении важно еще и то, что автор повторяет мысль, не раз высказанную на страницах РМ, о грядущем окончании эры «яростных, мужественных, беспощадных…» и наступлении эры милосердия под эгидой Приснодевы-Матери.
Следующе стихотворение «Дом Пресвятой Богородицы» продолжает тему Вечной Женственности. Это небольшой цикл из восьми стихотворений, начинающихся успением Богородицы и продолжающийся становлением культа во всем христианском мире.

… Кто падет иль оступится,
Кто скорбит иль отчается,
Кто обидится хмурой судьбой –
Всем благая Заступница,
Пресвятая Печальница,
Всем Защитница в час роковой…

Андреев не описывает пышные убранства храмов, празднования в честь Богородицы, вместо этого он подчеркивает всенародность обращения к Приснодеве:

… Исходила, незримая,
Тюрьма, плахи, побоища,
Персть кровавую бранных полей, –
Защити, Всехвалимая,
В темном сердце сокровище,
Росы духа на судьбы пролей.

Стих уходит в толщу времени, ко временам зарождения христианства на Руси:

… И снилось боярам по тесным дворам,
И чаялось инокам в крошечной келье,
Что здесь, на холме, воздвигается храм
И правит Заступница в нем новоселье…

Затем проходят века. По всей русской земле возникают храмы Покрова Богородицы, Введения Богородицы во Храм, Успения Богородицы… И наконец, Храм Богородицы занимает должное место в Синклите России:

… Из обездоленности,
Сирой оставленности –
Силою веры стяжав ореол,
Полон намоленности,
В волны прославленности,
Белым ковчегом собор отошел.

И в тяжелейшие годы (а других на долю Андреева и не выпало) поэт обращает молитвенный стих к Той, Которая утоляет все печали:

… Свершить непостыдно
завещанный Богом
Наш путь в океане мирском
дай сил!
Дай сил – не растратить по бурным дорогам
Даров, для которых Он жизнь
нам длил!

Четвертое стихотворение главы носит название «Сорадовательнице Мира» и вновь обращено к высочайшей иерархии Шаданакара – олицетворению Мировой Женственности. Андреев говорит о том, насколько все в христианском мире пропитано Ее воздействием:

… Ты засмеешься – журчат капели,
Поют фонтаны, ручьи во льдах,
И отсвет зыблется
на колыбелях,
Прекрасных зданьях,
стихах,
садах.

Еще одно стихотворение говорит о будущем и соотносится с книгой XII РМ.

Предчувствую
небывалые храмы,
Полные мягко-лазурной мглой,
Звездный Праобраз Прекрасной Дамы
Над просветляемой духом Землей…

Сложность в прочтении десятой главы может представлять понимание автором образа Богородицы. Андреев обращается к «… Той, что бездонным сердцем Марии непостигаемо отражена», т.е. к одной из ипостасей Троицы, Мировому Женственному Началу. Вопрос не простой. В РМ его рассмотрению посвящена третья глава шестой книги. 

Глава одиннадцатая. Святорусские духи. Цикл стихотворений.
Глава открывается стихотворением «Синклиты». В нем Андреев поясняет принципы формирования синклитов небесных стран народов.

– Смерть не равняет чернь и героев.
Каждому – только свое: не дивись!
Доблесть деяний расширив, утроив,
Примет героя
вышняя высь…

Утверждается примат творческого начала, действия ради веры, народа, страны. В посмертии праведники, творцы, гении, умножив силы и способности, теперь уже на ином уровне помогают демиургу вести народ в соответствие с предначертанным путем.

– Так, помогая живым мириадам –
Всем, кто скитается здесь, позади –
Волят
невидимо
с нами рядом
Гении,
праведники,
вожди.

Но не только великие имена и умы составляют синклит метакультуры. Стихотворение «О полузабытых» проводит четкую грань меж теми, кто прожил жизнь «как все», и теми, кто шел вопреки течениям, не теряя духовный ориентир среди обыденной жизни:

… Эти – прошли в города и в поля,
Со множеством жизнь деля, –
Врачи, священники, учителя,
Хозяйки у очагов;
И, лязгая, сдвиги эр не сотрут
Их благодатный труд…

Множества отошедших безымянных участвуют постоянно в повседневной жизни народа, но о том, как это происходит, поэт умалчивает. Зато явственно говорит о делах и свершениях еще одной четко выделенной в истории группе в стихотворении «Родомыслы». Князь Владимир Красное Солнышко, Александр Невский, Минин и множество других, отдавших все силы и жизнь ради служения стране, ее народу – это те, кто и в посмертии не отказывается от своего выбора, участвуя посильно в делах демиурга.

… Много имен, занесенных в свиток,
Мало – невычеркнутых до конца.
Это – ярчайшие звезды Синклита,
Духи таинственнейшего венца.

Продолжая знакомить читателя с сонмом светлых духов в синклите России, Андреев обращается к гениям. Он называет имена известных архитекторов, художников, композиторов, писателей, продолжающих и после окончания земной жизни творить великие произведения.
В стихотворениях триптиха «Праведники прошлого» Андреев напоминает о тех, кто посвятил себя молитвенному служению в монастырях, в скитах, в миру. Их неусыпным бдением постепенно облагораживался мир вокруг.

… Они молились за тех, чьи рубища –
В поту работы, в грязи дорог;
О бражниках по кружалам и гульбищам,
О ворах, вталкиваемых в острог…

Теперь и их голоса вливаются в литургию синклита.
Завершает главу стихотворение-предсказание, повествующее о тех временах, когда Навна будет освобождена из плена, когда состоится их с Яросветом мистическая свадьба, открывая дорогу нисхождению из Миров Высокого Долженствования Великому Духу Мировой женственности. 

Глава двенадцатая. Гибель Грозного. Поэма.
Поэма состоит из пролога и трех частей и рассказывает об одном из самых драматичных периодов в истории России. В прологе «Посмертье» Андреев прослеживает путь за гробом Ивана III, великого князя и самодержца всея Руси. Ему уготовано место среди рабов-гигантов, строящих в Друккарге крепость русской государственности.
Власть в России переходит к Ивану IV.
В части первой «Подмена» автор размышляет о метаистории России, опускаясь к самым глубоким корням будущей империи. В этой части поэмы стих величественный, мерный, напоминающий мерное течение церковной службы. 
Но тема означена, герой поэмы – Иван Грозный. Автор видит его в отрочестве:

… Хмурый отрок. Взор волчонка. Зарево
Из-под cтрешен стрельчатого лба.
Именуют пышно «Государь» его,
А на деле травят, как раба…

Царь Иван – избранник Синклита, носитель миссии:

… Он научит! Письмена небесные
Впишет он в кромешные сердца!
Он поднимет сонмы душ безвестные
До сиянья Отчего лица!
Он любовь, смиренье, лепоту,
Божью правду водворит везде…

……………….

… Пусть не знает зоркая история
Тайн глубинных страшного царя:
Понял их во внутреннем притворе я,
С многокрылым Гостем говоря…

Тема одиночества знающего не раз возникает в стихах Андреева. И потому его слова вовсе не кажутся высокомерными по отношению к современной ему науке, а являются просто констатацией. И если читатель воспринимает пушкинского «Пророка» («… И шестикрылый серафим // на перепутье мне явился…») как нечто вполне естественное, то почему другому поэту не сказать о своем знании и о его источнике?

… Эту зрелость я обрел в огне мою,
Эта память грозная свежа,
Лишь об этом скорбною поэмою
Повествую, плача и дрожа…

Андреев «видит» Ивана IV в его трагической раздвоенности, поскольку миссия царя была с самого начала искажена вмешательством инфернальных иерархий. И вся его дальнейшая судьба, а с ним и судьба страны, оказались искривленными, мучительными и кровавыми.
Часть вторая «Отступничество» повествует о том, как закладывались основы русской государственности, как расширялись пределы страны, а военные победы крепили ее мощь.
Впрочем, у всего есть оборотная сторона: 

… Соль победы – горше всех солей;
Благо мощи – горше злого зла...

Царь Иоанн не может справиться с мукой раздвоенности: демиург вливает в него силы для исполнения светлой миссии, а уицраор требует от него… пищи, гавваха, излучений страдающих множеств, необходимых демону великодержавной государственности. Иоанн не может понять, кто руководит им:

… Он уму предстал двуликим Янусом.
Он твердил – то «строй!», то – «сокруши!»
Он с неистовствами окаянными
Слить научит свет и честь души.

Отъезд в Александровскую слободу становится переломным моментом. Царь выбирает путь: ему надлежит строить империю, подчинять то, что еще не подчинилось, вершить державный замысел, хотя бы и стоило это множества жертв. И посольство, явившееся к нему, с ужасом видит жуткую перемену в облике царя. А он уже обдумывает, как укротить боярство, и рождается опричнина… Инвольтации Жругра все полнее захватывают ум и душу самодержца. Таков зигзаг российской истории.

… Хочешь – верь, а хочешь – навсегда
Эту книгу жгучую отбрось…

Иоанн из родомысла постепенно становится мучителем и душегубом. 

… Что ему? Верховнейшая цель
Его жажды и могучих дел –
Расширять державу-цитадель
За черту, за грани, за предел.

А тем временем конные отряды опричников, повергая в ужас и немоту обывателей, мостят дорогу самой Велге, «деве Гибели, разрушительнице очагов». Так под вой метели на опустевших гульбищах 

… Раздираем аспидами ярости,
Только кровью боль свою целя,
Приближается к пустынной старости
Черновластник смолкшего Кремля.

Тысячи замученных, отравленных, удавленных, затравленных зверьми – таков след царя в истории. Кто в том повинен? Яросвет давно снял свою санкцию с Иоанна. Тирания – вовсе не тот путь, который мыслился демиургу. А вот уицраору Иоанн помог окрепнуть, осознать свою мощь. И что с того, что рвется цепь Рюриковичей? Что после гибели царевича Алексея только малолетний Дмитрий примет ношу царства? Нет, и он не примет. Убит в Угличе. «Пусть богомольный Федор Иоаннович процарствует, как знает: ему все равно долго не жить, да и править будет не он…» (РМ, кн. VIII, гл. 1). 

… Как устал я от подмен и зол
На российской сбивчивой тропе,
От усобиц, казней, тюрьм, крамол,
От безумных выкриков в толпе!

Автору самому не в мочь длить этот черный свиток, но долг… В части третьей он подводит «Итог».
Царь принимает монашеский постриг. Неведомая болезнь гложет его тело, страшная память о собственных зверствах гложет его душу. Последний приказ, нет, мольба:

… Всем церквам, монастырям, обителям –
Не приказ, – предсмертная мольба:
Заступиться перед Искупителем
За него, смердящего раба!

Однако поздно. Страшно читать о последних днях Ивана Грозного. Но эта страница в истории России написана, ее не вырвать, не переписать. 
Еще страшнее посмертие того, кто был царем всея Руси. На страну наползает Смута. И о ней глава тринадцатая, поэма «Рух», которую автор назвал «симфонией о великом смутном времени». Андреев поясняет старорусское слово «рух»: это набат, тревога, вообще призыв к обороне в час народного бедствия.
Мерным, гулким стихом начинается первая часть поэмы. Русь молится об упокоении почившего царя. 
«… Нужен новый, молодой, крепкий, здоровый род – род восходящий. Ни одна отрасль разветвившегося древа Рюрика не годится: «вотчинный» тип мышления, удельные предрассудки, олигархические тенденции, дух соперничества, зоологическая приверженность к тому, что было до сих пор, – все это неотъемлемо присуще всем старобоярским фамилиям. Что нужно? Нужен волевой характер истинного государственного мужа. Нужен смелый и в то же время осторожный ум. Нужна свобода от феодально-боярских черт мышления. Нужно непомерное, но умеющее до времени скрываться властолюбие. Нужна, наконец, способность к охвату и пониманию проблем европейского масштаба. Иначе говоря, нужен Борис Годунов» (РМ, там же).
Россия, напуганная Иваном Грозным до потери рассудка, не принимает нового царя.

… – Ох, тяжка шуйца Борисова!
Ох, десница тяжела!
Грузом страшным тянут вниз его
Непрощенные дела…

«… Мучительно – и за Годунова, и за всю страну – наблюдать, оглянувшись из далекой эпохи, как демон великодержавия пытался загладить результаты собственных деяний; как он стремился вернуть себе помощь демиурга, выдвигая царя Бориса в качестве личности, приемлемой для обеих сторон; как внушались Борису такие мероприятия, такие государственные замыслы, которые могли бы составить славу любому правителю» (РМ, там же).
Однако санкции демиурга для любого нового ставленника уицраора, после его тиранической попытки с Иоанном, больше не будет. И как бы не старался Годунов, «Русь нисходит в мрак и мглу…». 

… Только нет благословенья;
Только чей-то темный шорох
В самых недрах, у истоков
Дел царя:
Светлым думам нет свершенья,
Нету слуг мечте огромной,
И года в пустых просторах
Гаснут зря.

Начинается вакханалия. Ее истоки – в посмертии Грозного. Первый Лжедмитрий только отчасти был «лже». «… В его личность с ранних лет, может быть, почти с рождением, вкралась и там угнездилась одна из множества бесприютно мечущихся скорлуп, ищущих пристанища в живых существах, – тех скорлуп, тех клочьев, на которые распалась часть существа Грозного, ставшая добычей Велги» (РМ, там же).

… Сам собой, непостижимо,
Вспоминался душный Углич,
Лица мамок – ожерелье –
Двор, клинок…

А потом «…Путь, рубеж, Литва, блужданья…». Молодой, слабый, но уже тщеславный без меры польский уицраор нашел толку приложения силы. Смерть Годунова открывает Лжедмитрию невиданные песпективы. Замечательно зримы и реалистичны сцены вступления Лжедмитрия в Москву. Образ самой Москвы, «Гневный город! грозный город! // С жалом аспида во рту!», словно замыслив очередное гнусное злодейство, открывается самозванцу.

… Человек, подобный тени,
С искрой Грозного в груди, –
Вверх! на тронные ступени
Мерной поступью всходи…

Часть вторая поэмы объясняет происходящее:

… Предоставлен демиургом
Силам собственной гордыни,
В страхе ищет дух державы,
Кем возглавить сверхнарод…

Ищет и не находит. Россия в разброде. Вражеский уицраор подобрался к самому средоточию страны.

… Жди, Москва, раскатов грома,
Тьму да гарь:
Небывалые хоромы
Строит царь!
С рогом чудище на кровле
Щерит пасть...
Зверь такой, по вере древлей,
Должен царствовать и пасть.

Но выбор польского демона оказался неудачен. Его человекоорудие вовсе не обладало свойствами, потребными российскому царю и самодержцу. «Он был ветрен, добр и беспечален. // Жил для счастья, для потех дышал…». Он не понимал не только метафизического смысла происходящего, но и вообще не отягощал себя размышлением о том, что и куда его занесло. Подруга, Марина Мнишек, только подливала масла в огонь. Он никому не нужен: демиург не давал своей санкции на его воцарение; Велга потеряла к нему интерес, как только он стал царем, охранителем народа от смут, 

… Но и демону державы –
Не опора, не орудье
Это перекати-поле,
Царь на час…

Его судьба предрешена. Мятеж, короткий бой, попытка бегства, падение на камни мостовой и предсмертный шепот: «Я – от рода Иоанна...// Твой законный царь, Москва!». Это в последний раз проявилась в нем шепотка сущности Иоанновой. И сгинула.

… Так владелец части Грозного в груди
Исповедовался, Бог его суди…

Однако на том его приключения не кончились. Кто надоумил Шуйского отдать странный приказ: растерзать труп на мелкие части, зарядить им пушку и выпалить на запад? 

… Залп развеялся, пепел сея,
Лже-воскресшего,
лже-царя...
Залп развеялся.
Плачь, Россия,
Плачь, безумную казнь творя!

Был один Лжедмитрий, стало много. Осколки эфирного Я разлетелись по городам и весям, породив новую волну подмен. Так появляется Тушинский Вор, а за ним еще череда каких-то совсем уж неведомых претендентов. У каждого ватага, каждый тянет власть в свою сторону. А тем временем деревни пустеют, никто не сеет, не жнет, гибнут люди, гибнет Русь… Афродита Всенародная выбивается из сил, пытаясь восполнить убыль населения. Страна оказалась меж двух богинь: Велги и кароссы Дингры, анархии и попытки сохранить народ. Но вот появляется избавитель, Михаил Скопин. Рассеяны ватаги Тушинского Вора, дан отпор полякам, Москва готова помазать его на царство. Чаша отравленного вина – и все началось сначала. Шуйский у поляков, и что еще хуже – там же, в польском застенке патриарх Гермоген.

… В города, в скиты глухие –
Шепот уст:
– Совершилось! Трон России
Пуст.

………………

А на воле – ветер, ветер,
А на воле ропщет люд;
Запад, юг, восток и север
Самозванцев новых шлют.

Конец сверхнарода был уже не за горами, но второй уицраор российский, дерзнувший пойти против Высшей воли, кончился раньше. 

… И толпа его чад
свищущих,
Улюлюкая вновь,
вновь,
Устремилась – пожрать
хищное
Сердце отчее, и пить
кровь.

Так обрушились
врозь
плиты,
Возраставшие семь веков;
Захлестнула Речь Посполита
И Москву,
и ее богов.

Часть четвертая. Вина демиурга в том, что сталось с Русью, несомненна, но нам ли судить о том? Яросвет, спасая Соборную душу страны, возвел на старый престол нового народоохранителя, третьего уицраора российского. И началось возрождение с непреклонного старца, патриарха Гермогена.

… Северу, югу, востоку,
Градам в золе и в снегу,
Селам в отребьях убогих,
Хатам без крыш и без стен –
Клич единящий: – За Бога! –
Подпись одна: Гермоген.

Призывы старца нашли отклик в измученной междоусобьем стране.

… Выходит в народ
родомысл
Минин
Из Волжской богосохранной глуши.

Тяжко раненый родомысл Пожарский одолевает смертельный недуг. И вот уже собраны средства, готово ополчение, есть и предводитель. Битва. «И, скрестясь над родомыслом, // 
Блещут явно два луча…» – знак того, что и демиург, и уицраор вместе готовы дать отпор врагу. Второй уицраор победит Велгу, вырвет из ее когтей терзаемую страну.

Жестока его природа.
Лют закон,
Но не он – так смерть народа.
Лучше – он!

В 1613 году закончилось Смутное время на Руси. На трон взошла новая династия в лице своего первого представителя Михаила Романова.

… Так Апокалипсис великой смуты духа
Дочитывает Русь, как свой начальный миф,
Небесный благовест прияв сквозь звоны руха
И адским пламенем свой образ опалив.

Итак, история России продолжается. Глава четырнадцатая «Александр» не была написана, но осталась запись автора: «Должна была быть поэма в прозе о том, кто был Всероссийским самодержцем и, поняв трагическую нерасторжимость греховного узла своей власти, ушел на свершение духовного подвига под именем старца Федора Кузьмича. Ушел – во искупление греха – своего, и династического, и всех, имевших власть над Россией, но не умевших освободить ее от оков Демона. Теперь Александр блистающим Всадником, могучим Императором-Искупителем сражается среди светлого воинства по ту сторону нашего мира против сил тьмы».

Глава пятнадцатая. Поэма «У демонов возмездья».
История достигла нашего времени. В главе третьей герой стихотворения «Красный реквием» «пал на боевом посту», то же самое случилось с героем главы 15-й, служившим в Наркомате Внутренних Дел (НКВД). Это «высокоставленный сотрудник», награжденный значком Почетного Чекиста. И фамилия его была известна в свое время. Эту фамилию «с партийной четкостью, по буквам» он писал на листах протоколов, «Из них любой – путевкой смерти // Или путевкой в лагерь был…». Работа такая.

… «Пом» говорил, подытожив таблицей
Груду бумаг,
Что
Явных врагов арестовано тридцать,
А просто так –
Сто.

Героя ожидал генеральский чин, но случилось иное: инфаркт миокарда. И вот уже гроб, «министерские кадры», траурный марш, и начинается… да, всё только начинается. 
Начинается длительный спуск души умершего по кругам возмездья. Множество этих кругов предстоит пройти ему в 23 частях поэмы и множество мучений принять. Видимо, он ревностно выполнял свой долг, так как в посмертии достиг Пропулка. 
«...В Пропулке мука телесная заглушается мукой духовной – жаждой и раскаянием такой силы, тоскою такого накала, какого они не способны достигнуть ни в одном из слоев, расположенных выше».
В каждом из мучилищ его ждали новые и новые страдания, перечислять которые мог только автор, – настолько ужасными и безнадежными они кажутся. Но «...Параллельно с возрастанием мук совершается прояснение сознания. В этом сказывается другая сторона закона – Провиденциальная, сохранившаяся доныне от древнего божественного Празакона. В Пропулке ясность сознания достигает ступени абсолютного знания о бытии Логоса».
Мучений ради мучений не бывает, утверждает Андреев. В мирах возмездья душа постигает всю глубину своего падения и рано или поздно обращается к Свету. Герой поэмы прошел этот путь, обратился и был поднят одним из Братьев Света в Небесную Россию. 
Поэма написана тяжелым, нарочито грубым стихом, и в «Заключении» автор говорит:

… Мой стих, с любезным реверансом,
В благополучный дом не вхож:
Чугунных строф не спеть романсом,
Жене не подарить, как брошь…

…………….

… Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Глава шестнадцатая «Предварения».
Глава состоит из 15 стихотворений, пожалуй, лучших стихотворений Андреева. В них его поэтический талант раскрылся с особой полнотой. И все же это не стихи, а рассказ в стихах о временах, завершающих эон, отрезок метаистории, которому были посвящены предыдущие пятнадцать глав.
Это предварение эона грядущего, времени расцвета Земли, времени торжества Розы Мира, единой религии нового времени, основанной не на вере, а на освобожденном стремлении человека к творчеству, на со-творчестве с Синклитом сверхнарода, с освобожденной Соборной Душой народной, на общении с иерархиями, веками ведущими Шаданакар к преображению и выходу на просторы духовного космоса.
Однако прежде человечество ждет беда, какой еще не бывало. Андреев не из тех, кто пугает апокалипсисом, потому что на страшном легче и удобнее строить сюжет. Он из знающих. Горечь этой главы превосходит все, написанное ранее. И восхищение будущими светоносными временами этой горечи не превосходит.
Глава шестнадцатая перекликается с первой главой. Снова Андреев перебирает «священные камни», только теперь уже в последний раз, прощаясь с ними, так дорогими его сердцу. Он видит Европу, в которой ему так и не суждено было побывать, в руинах, видит разрушенными знаменитые галереи и дворцы, храмы и музеи. Все это сотрет с лица земли третья мировая война. Другого варианта испытать катарсис и приуготовить планету к новому эону у человечества уже не осталось.
Открывает главу вновь стихотворение, обращенное к Москве. 

… Перед близким утром кровавым
В тишине свечу мою теплю
Не о мзде неправым и правым,
Не о селах в прахе и пепле;

Не о том, чтоб вырвало с корнем
Спорынью из пашен России…

Какой только не являлась она на протяжении веков русскому человеку: коварной, хитрой, простодушной, «златоглавой»… 

… Но в лукавой, буйной столице,
Под крылом химер и чудовищ,
До сих пор нетленно таится
Наше лучшее из сокровищ:

Поколений былых раздумья,
Просветленных искусств созданья,
Наших вер святое безумье,
Наших гениев упованья…

В стихотворении «Чаша» образ Москвы отступает перед образом страны, народа, которому предстоит еще испить чашу горестей и бед.

Но чаша – лишь одна:
Скорбей и смертного томления, –
К устам дрожащим поколения
Она судьбой поднесена.

Она, как рдеющий кристалл,
Горит и будит понимание,
Что над страной бесшумно встал
Час всенародной Гефсимании.

В Гефсиманском саду молился Иисус о том, чтобы не пить чашу, предназначенную Ему, хотя и понимал, что выпить ее придется. Никто из живущих не хотел бы ядерного апокалипсиса, да только он неминуем, и неминуем потому, что пока Он молился, ученики Его спали, хотя и просил Он их бодрствовать. И вот теперь Гефсимания…
В стихотворении «О старшем брате» Андреев обращается к Западу, к Европе, средоточию христианской культуры. Нащупав лестницу «не ввысь, но вглубь тюрьмы», свободным сознанием

… Брожу по спящим городам,
Дрожу у фресок и майолик,
Целую цоколь Нотр-Дам,
Как человек, – француз, – католик…

Человек мира, и в то же время экстрагированный русский, он оплакивает камни прекрасных европейских столиц, судьба которых ему известна:

… И плачу я, как человек,
Британец, русский, итальянец…

Не стоит даже пытаться сравнивать мироощущение ЗК и его свободных потомков по прошествии всего лишь нескольких десятков лет. И поэтому тоже предсказания Андреева исполнятся.

… Будут года: ни берлог, ни закута.
Стынь, всероссийская полночь, стынь:
Ветры, убийственные, как цикута,
Веют
из радиоактивных пустынь.

Страшно? Но как еще спасти цивилизацию Энрофа, если не отсечением гангренозных членов?

Мы на завтрашний день
негодуем, и плачем, и ропщем.
Да, он крут, он кровав –
день побоищ, день бурь и суда.
Но он дверь, он ступень
между будущим братством всеобщим
И гордыней держав,
разрушающихся навсегда…

В каждом стихотворении автор, мучаясь и тоскуя о роковой неизбежности, говорит о том, что придет на смену. Он ничего не боится, этот бесстрашный ЗК.

Ждало бесплодно человечество,
Что с древних кафедр и амвонов
Из уст помазанного жречества
Прольется творческий глагол.
Все церкви мира – лишь хранители
Заветов старых и канонов;
От их померкнувших обителей
Творящий Логос отошел…

Он так верит, что на смену старому придет невероятное новое, что только фанатичные ортодоксы усмотрят крамолу в его стихах. Да и то лишь бы отвести разговор от застарелых язв и собственных грехов. Автора не проймешь никакими упреками в непатриотичности, в сектанстве и т.п. ерунде. «Нет, – то не тень раздумий книжных…», он в своем непосредственном опыте изведал истину. Да и не интересует Андреева ничье мнение. Но очень интересует и волнует вопрос, заданный в стихотворении «Эльдорадо». Путешественник, повидавший удивительные края, вернулся домой…

… Но удивляясь червонцам
С чуждым гербом Эльдорадо,
Станут ли дети и внуки
Сумерками, при огне,
Гладя сожженные солнцем
Эти усталые руки,
О неразысканных кладах
Грезить и плакать во сне?

Стихотворение «Даймону» – это Андреев о себе. Он вновь вспоминает одно из важнейших переживаний в своей жизни – открывшееся вдруг видение Небесного Кремля, тот самый миг метаисторического озарения, за которым последовали годы метаисторического созерцания, завершившиеся метаисторическим осмыслением. Его результатом стали книги Андреева, в том числе «Русские боги».

… Когда, взглянув сквозь Кремль телесный,
Я Кремль заоблачный постиг.

Тот миг стал отроческой тайной,
Неприкасаемой для слов…

Шли годы. Слова нашлись, и какие слова! Вот только никаких других преференций не последовало.

… К огню и стуже – не к лазури –
Я был назначен в вышине…

Надо заметить, что любые другие условия: сытая обеспеченная жизнь, отсутствие «бродяжьего» опыта, свобода, наконец (хотя бы та, какой она была для любого советского человека в 1930-е годы) – всё это категорически несовместимо с вестничеством, с «долгом первого гонца».

… Он ждал, чтоб утолило сердце
Стремленье древнее ко дну…

Очень важное проговаривает здесь поэт. Древний эзотерический принцип: чтобы подняться ввысь, надо прежде опуститься вглубь. И Андреев прошел этот путь, получил опыт нисхождения, и теперь говорит об этом, ничуть не чинясь, как, собственно, и дόлжно говорить вестнику.
И вот последнее стихотворение цикла «Сквозь тюремные стены». 

… Завершается труд,
раскрывается вся панорама:
Из невиданных руд
для постройки извлек я металл…

Читатель, прошедший с автором до конца книги, окинет взглядом пройденное и… не поверит. Один только человек, без помощи свыше, не способен создать это величественное здание. А если вспомнить, в каких условиях оно строилось…

… Нет, не зодчим, дворцы
создающим под солнцем и ветром,
Купола и венцы
возводя в голубой окоём –
В недрах русской тюрьмы
я тружусь над таинственным метром
До рассветной каймы
в тусклооком окошке моем…

Это пишет узник, заключенный, впереди у которого двадцать пять лет тюрьмы. 

… Никогда, никогда
не впивал я столь дивной свободы,
Никогда не вдыхал всею грудью такой глубины!

В круг последних мытарств
я с народом безбрежным вступаю –
Миллионная нить
в глубине мирового узла...
Сквозь крушение царств
проведи до заветного края,
Ты, что можешь хранить
и листок придорожный от зла!

Однако книга не кончена. Глава семнадцатая «Сквозь природу». Цикл стихотворений.
Среди других удивительных откровений «Розы Мира» содержится и учение (иначе не скажешь) о Живой Природе. Андреев пантеист, но его пантеизм сильно отличается от мироощущения, например, древних греков. Учение о Живой Природе – это прежде всего учение о стихиалях, душах лесов, лугов, рек, гор, болот, морей, океанских глубин, земных недр. В своих многочисленных странствиях по брянским лесам поэт научился общению с этими странными эфирными созданиями. Умение это, в свою очередь, сформировало его особый взгляд на самые простые, обыденные объекты вокруг.

… Не о комбайнах,
не о гидростанциях,
Не об оковах буйных стихий,
Но об игре их,
о дружбе,
о танце их,
О просветленье
эти стихи.

Я погружу тебя в мягкие мхи,
В марево гроз и дрожащего зноя:
Веруй со мною!
Слушай со мною
Вечное.
Это поют петухи

Это написано в 1950 году. На фоне доминирующего лозунга «Нам нечего ждать милостей от природы, наша задача – взять их у нее» учение Андреева о Живой Природе кажется, по меньшей мере, наивным. Но и это интересовало Андреева в последнюю очередь. Он знал. Иногда вообще создается впечатление, что он был единственным неспящим в стране, видящей сны о мировом господстве, навеянные уицраором.
Никакого обожествления природы у Андреева нет. Он просто любит тихие реки среднерусской равнины, снега, укрывающие поля долгими зимами, сосновые боры с их неумолчным шумом. 

… Я люблю – с котелком да с салом
Возвратиться на хвойный брег,
Где я видел – нет, не русалок,
Но бессмертные
души рек.
Я не «верую» в них: я знаю.
Я причастен давно их раю…

Поэт сожалеет об утрате современным человеком общего языка с природой.

… Но меня приняла Россия
В свое внутреннее жилье;
Чую замыслы потайные
И стремленье, и страсть ее…

В соответствующих главах РМ Андреев набрасывает очертания педагогики будущего, открывающей детям возможность необычайно богатого спектра общения с Живой Природой. А пока он учится сам:

… И учусь я – сквозь гул машинный,
Говор, ругань, бескрылый смех,
…………..
Слушать то, что еще народ
Сам в себе не осознает.

И наконец в шестом стихотворении главы звучит кредо Андреева:

… Не заговорщик я, не бандит, –
Я вестник другого дня…

Очень трудно представить себе сознание человека, расширенное за счет внутреннего видения до невообразимого диапазона: от ядра Галактики до корней трав, от Миров Высокого Долженствования до глубочайших мучилищ, от начальных лет формирования народа до его отдаленного будущего. Все естественное, природное, не сделанное имеет для него особую ценность. Здесь, в семнадцатой главе РБ, особенно заметно, насколько выпадает Андреев из своего времени, насколько он вообще вне времени. Меняется интонация, меняется стих, становится простым и светлым; и речь идет и простых и светлых вещах.
Читатель, уже успевший познакомиться и с демиургом, и с демонами миров возмездья, без сопротивления примет и стихотворение «Манику», посвященное «мелкой нежити», как принято называть ее в фольклоре. Только у Андреева свой фольклор, и несчастный домовой, которого выжили из избы, для него вовсе никакая не нежить. «Как мало им нужно от нас: // чтоб верили…». 
Стихиалям Фальторы, населяющим область лугов и полей, посвящено еще одно стихотворение цикла. И заходящее солнце, и соловьиная ночь, и серая травка полынь, и дикие гуси – все удостаиваются своих посвящений. В стихотворении «Ирудрана» автор знакомит нас с областью, населенной атмосферными стихиалями; «для них гроза есть творчество, а ураган – полнота их жизни» (РМ, кн. V, гл. 2).
В двадцатом стихотворении цикла Андреев объясняет появление в своем авторском словаре множества новых слов.

Не ради звонкой красоты,
Как, может быть, подумал ты,
Не блеска ради
Ввожу я новые слова,
Так странно зримые сперва
Вот здесь, в тетради.

В словах испытанных – уют.
Но в старые мехи не льют
Вина младого.
Понятьям новым – новый знак
Обязан дать поэт и маг,
Искатель слова…

Слова эти «… оттуда, где звенят // миры других координат // соседних с нами». Это тоже подвиг: искать и найти в человеческом языке подобие слов и имен, звучащих на языке синклита. Возможно, впервые людям довелось соприкоснуться с иными созвучиями, со словами, в самом своем звучании хранящими смысл называемого.
В стихотворении «Полёт» Андреев с тоской смотрит на самолет. 

Поднявшись с гулом, свистом, воем,
Пугая галок, как дракон,
К волнистым облачным сувоям
Помчалась груда в десять тонн…

Что же не так в винтокрылой машине, осуществившей давнюю мечту человечества – полет? Да все не так.

… Не так! не то!.. И даже птицы
Мечту не удовлетворят…

Поэт знает, он видел, как преодолевает пространство сущность человека, обращенная в лучистую энергию. И не он здесь первый. К. Э. Циолковский тоже считал, что будущее человека за энергетическим формами существования. Другие крылья расправит человек, осваивая сначала планетарный космос, а затем и пространство метагалактики.

… Грядущее, от изобилья
Своих даров, мне знанье шлет,
Что есть уже такие крылья
И будет вот такой полет.

В следующем стихотворении «Орлионтана» Андреев продолжает тему стихиалей и говорит об удивительном слое, населенном душами гор. «Этот слой являет страну воплощенных духов потрясающего величия, подобных царям снежных вершин. <…> Именно просвечивание Орлионтаны сквозь кору трехмерного вещества вызывает то впечатление царственного спокойствия, могущества и лучезарности, которое снежные хребты вызывают в каждом, кто хоть немного способен принимать инспирацию сил трансфизического мира через красоту» (РМ, кн. V, гл. 1).
Завершает главу стихотворение, написанное белым стихом и прозревающее в будущее. Поэт вновь говорит о рождении новой на этот раз действительно общемировой религии, о новом завете между духовной вселенной и человеком:

… Он будет зовущим, этот завет,
как пики бора на склоне неба;
мудрым, как вековые камни великих народов;
устремленным, как белые башни;
добрым, как тепло очага;
многолюдным,
как праздничный гул стадионов,
и веселым, как детские игры.
Время, не медли!

Души рек, лесов, гор, воздуха – они еще лучше видны человеку, которого окружают тюремные стены. Но какова же сила духа этого человека, если само слово «тюрьма» мимоходом мелькнет пару раз в стихах, как досадное мелкое обстоятельство, не стоящее внимания?

Глава восемнадцатая и последняя (не по замыслу, а по факту) «Босиком» отчасти продолжает тему главы семнадцатой. Это снова цикл из 34 стихотворений.
Но сначала следует сказать о ее названии. Для Андреева хождение босиком (даже на тюремных прогулках) – вовсе не причуда, а способ общения с Великой Стихиалью Земли, возможность лучше ощутить ее животворные излучения. И в своих долгих пеших странствиях он почти всегда ходил босиком. 

Из шумных, шустрых, пестрых слов
Мне дух щемит и жжет, как зов,
Одно: бродяга.
В нем – тракты, станции, полынь,
В нем ветер, летняя теплынь,
Костры да фляга…

Если бы не было этих долгих одиноких странствий, вливавших в поэта энергию лесов, лугов, рек, неизвестно, хватило бы сил ЗК Андрееву для творчества. 

Ах, как весело разуться в день весенний!
Здравствуй, милая, прохладная земля…

Какая удивительная непосредственность восприятия! Какая погруженность, растворенность в окружающем!

… А земля-то – что за умница! такая
Вся насыщенная радостью живой,
Влажно-нежная, студеная, нагая,
С тихо-плещущею в лужах синевой...

Сам Андреев говорил, что ходить босиком по снегу, это все равно что «пить ногами шампанское».
Поэт с сожалением думает о согражданах, лишивших себя этого богатства ощущений. Шутливо тормошит своего сокамерника:

Лёвушка! Спрячь боевые медали,
К черту дела многоважные брось:
Только сегодня апрельские дали
По лесу тонкому светят насквозь…

О боевых наградах – это так, вскользь. Ордена Отечественной войны I и II степени; медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945»; медаль «За оборону Ленинграда» – так воевал историк Лев Львович Раков, как и Андреев, отбывавший 25-летний срок во Владимирской тюрьме.

И опять стихотворение, посвященное стихиалям – «Арашамф». На этот раз речь идет о слое, населенном душами лесов.

… Ясней – полнорадостным летом,
Слабее – по жестким зимам
Их голос слышен поэтам:
Он волен, струист, звенящ,
И каждый лес орошаем
Их творчеством невыразимым,
И следует звать Арашамфом
Слой духов древесных чащ…

Естественно и органично звучат строки другого стихотворения:

И воздух, поющий ветрами,
И тихо щебечущий колос,
И воды, и свищущий пламень
Имеют свой явственный голос…

Мир говорит с поэтом, а поэт говорит с миром. Сколько света, открытого пространства, чисто русской шири в этих словах:

Как участь эта легка:
Уйти от родного порога...
Дорога! Птица-дорога!
Волнующиеся облака!..

Восемнадцатая глава – это глава-странствие по русской глубинке, где тропинка идет через лес, поля, выходит к перевозу (стихотворение «На перевозе»), предлагает уютную полянку для привала (стихотворение «Привал»):

Где травка, чуть прибитая,
Нежней пушистых шкур,
Уютен под ракитою
Привал и перекур…

Поэт слушает разноголосое птичье пение (стихотворение «Птички»), смывает пот во встреченной безымянной речушке и тут же рассказывает о душах рек (стихотворение «Лиурна»), радуется земляничной поляне (стихотворение «Ягодки»), задумывается, глядя на самый прозаичный лопух:

И отрадно мне знанье,
Что мечта моя будет – в стихе,
Дух – в небесном скитанье,
Плоть же – в мирном, седом лопухе.

И снова простые дорожные впечатления: теленок, гроза и быстрый летний ливень, следы босых ног в пыли не асфальтрованной, живой дороги, отдых на мягком мху после многоверстного перехода, закат солнца… мысли об оправданности бродяжьей судьбы в России, вечер, стадо, входящее в деревню, серпик молодого месяца в вышине и близкая ночь

Несет полынью от степной околицы,
С дворов – скотом,
И уж наверно где-то в хатах молятся,
Но кто? О чем?

С низин поднимается туман (стихотворение «В тумане»):

Безлюдный закат настиг меня тут,
Чья ж ласка вокруг? Чей зов?
Над морями туманов тихо плывут
Одни верхушки стогов…

Большинство стихотворений этой главы датированы 1950-м годом. С какой же силой должны были впечататься в память человека все эти ощущения, если вокруг него не привольные просторы полей, а тюремные стены?
На ночлеге путника застает утренник (вовсе не веселый ребячий праздник, а ранний заморозок), скоро осень:

Зорькой проснешься – батюшки, где я?
Вся луговина убелена:
Инеем хрустким,
Запахом вкусным
Прочь из овина
Манит она.

А вот уже и она, осень, и одно из лучших стихотворений Андреева:

Осень! Свобода!.. Сухого жнивья кругозор,
Осень... Лесов обнажившийся остов...
Тешатся ветры крапивою мокрых погостов
И опаздывают
сроки зорь.

Мёрзлой зарей из-под низкого лба деревень
Хмурый огонь промелькнет в притаившихся хатах..
Солнце-Антар леденеет в зловещих закатах
И, бездомный,
отходит день.

Тракторы смолкли. Ни песен, ни звона косы,
Черная, жидкая грязь на бродяжьих дорогах...
Дети играют у теплых домашних порогов,
И, продрогшие,
воют псы.

Родина! Родина! Осень твоя холодна –
Трактом пустынным брести через сёла без цели
Стынуть под хлопьями ранней октябрьской метели.
Я один,
как и ты одна.

Над дорогой порхают, кружат снежинки. В стихотворении «Нивенна» речь о чудном слое их бытования. «Если при легком морозце тихо падает мягкий снежок, или если деревья и здания стоят, убеленные инеем, бодрая, резвая, почти восторженная радость, которую испытываем мы, свидетельствует о близости дивных стихиалей Нивенны. Белые просторы, безгрешные особою, невыразимой чистотой, – вот что такое Нивенна, страна стихиалей инея, падающего снега, свежего снежного покрова. Резвящиеся в нездешнем веселии, похожем на веселость эльфов, они укрывают возлюбленную землю своей фатой. Почему такая радость жизни пронизывает нас, когда мириады бесшумных белых звезд тихо опускаются вокруг? И почему, когда мы видим леса или городские парки, убеленные инеем, мы испытываем чувство, соединяющее в себе торжественность и легкость, прилив жизненных сил и восхищение, благоговение и детский восторг?» (РМ, кн. V, гл.2).
И, наконец, «Заключение»:

Вот, бродяжье мое полугодье
Завершается в снежной мгле.
Не вмещает память угодий,
Мной исхоженных на земле…

Только 23 месяца провел поэт на свободе. Земная жизнь закончилась. Заканчивать свою удивительную книгу ему пришлось уже в другой реальности. Нам остались только замысел и краткий очерк того, что должно было быть:

ГЛАВА 19. ПЛАВАНЬЕ К НЕБЕСНОМУ КРЕМЛЮ

Поэма должна была начинаться реальным плаваньем по русским рекам – мимо пристаней, лугов, лесов, тихих деревень и городов с древними умолкшими церквами. Потом течение поэмы должно было неуловимо сместиться, полуразрушенные церкви оживали, начинался колокольный звон несуществующих на Земле колоколов, переходящий в благовест храмов Небесного Кремля.

ГЛАВА 20. СОЛНЕЧНАЯ СИМФОНИЯ

Заключительная Симфония должна была выводить за национальные пределы во Всечеловеческое Братство, Всемирную Церковь.

Один из тех, кого Андреев несколько раз называл «тайными друзьями сердца», один из тех, кто незримо был рядом с ним в тюремной камере, сказал однажды: 

Есть Бог, есть мир; они живут вовек
А жизнь людей мгновенна и убога,
Но всё в себя вмещает человек,
Который любит мир и верит в Бога.
Н. Гумилев

Комментарии на сайте синхронизированы с комментариями на форуме. Вы можете либо оставить их здесь, либо перейти на форум, выбрав пункт «обсудить на форуме» из меню у правого края экрана.
авторизация Комментарии могут оставлять только авторизованные пользователи.
Яков
01.04.2016, 21:08
Уважаемый Владимир Игоревич! Каково соотношение по значимости трактата “Роза Мира” по отношению ко всему поэтическому ансамблю «русские боги»?
Моё имхо грубо 92:8. А Ваше?
Примете ли Вы участие в конференции “Даниил Андреев: биография, наследие, контекст (к 110-летию со дня рождения)”?